Каждое утро она выходила на пляж, с надеждой рассматривала линию горизонта и мечтала о том, что настанет день – и она отсюда сбежит, вернется к привычной реальности. Но годы шли, а она так и не решилась. То ли осознала, что улететь отсюда можно только на вороньих крыльях смерти, то ли научилась считать остров своим домом. Стокгольмский синдром – взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между агрессором и жертвой.
Все реже София вспоминала жизнь до острова, и порой ей казалось, что нет на свете ничего, кроме этих пляжей и скал.
Ее любимый бар на набережной, бильярдный клуб, который она посещала по субботам, ланчи с подругами, капучино в бумажном стаканчике – она всегда любила пить кофе на ходу, в этом был особенный, городской драйв, вечерний фильм под бокал красного полусухого, городские улицы в ночных огнях. Все это было так давно и словно с другой женщиной, память которой почему-то досталась Софии.
Теперь ее дом был здесь. Впрочем, какой там дом – хижина с крышей из пальмовых листьев и лежанкой на земляном полу.
По утрам она ловко вскрывала изогнутым тесаком упавшие кокосы и жадно пила млечный сок, по вечерам подкармливала мальков хлебными крошками, а потом ловила их сетью. Ее кожа огрубела, под ногтями была вечная въевшаяся грязь, походка стала плавной, как у дикой кошки, а взгляд – настороженным. София научилась предсказывать дождь по изменившемуся запаху ветра и распознавать приближение опасной змеи по еле слышному шелесту травы.
Она честно старалась полюбить эту землю, но раскрыть в себе источник чистого счастья, о котором твердили все вокруг, так и не смогла. София не пропустила ни одной субботней церемонии. Но даже спустя годы легенда об огненной богине казалась ей скорее пугающей, нежели утешительной.
Наверное, в Софии был внутренний стержень – как-то же ухитрилась она не выдать себя. С несогласными здесь обходились без сантиментов. Мяса всегда не хватало. София могла припомнить как минимум десять случаев, когда мясом становились те, кого еще за пару дней до понижения статуса она называла братьями и сестрами.
Она всегда была текучей и податливой, как спокойная полноводная река. Принимала все, что ей предлагали, улыбалась, не спорила. Зеркал на острове не было, но иногда она рассматривала свое стареющее лицо в отполированном медном тазу – это было лицо опытной обманщицы с хорошо замаскированной тоской в глазах.
