Я устала от этого дня и от парней, причиняющих мне боль, не важно какой природы — физической или моральной. Оказывается, не так уж и прочен мой запас терпения. От злости, плещущейся в душе, я смелею настолько, что впервые говорю от имени женщины, живущей во мне:
— Да с чего ты взял, что я буду с тобой? Что у тебя есть право на меня и мне необходимо твое прощение? — Я понижаю голос до хлесткого шепота и смотрю прямо в серые глаза сводного брата. — Почему ты решил, Ник, что я когда-нибудь… тебя захочу?!
Пощечина обжигает щеку, как огненное прикосновение, бросив волнистые пряди на лицо.
Жалит кожу горячим дыханием ярости неожиданно для нас обоих.
Нет, мне не больно. Я просто не успеваю понять, что произошло, как Ник уже отступает назад, сжимая в воздухе руку, которой меня ударил, в кулак.
— Ты сама виновата! — бросает сквозь зубы. — Я просил тебя замолчать!
Но ему не удается убедить даже себя. Слова лжи легко рассеиваются между нами мелкой пылью, оставляя след от его пальцев алеть на щеке, и Николас снова делает ко мне шаг.
— Лена…
— Если ты меня еще раз тронешь, я молчать не стану! — твердо предупреждаю парня, прижимая плечи к стене и поднимая голову. — И будь, что будет! Слышишь?
Он останавливается, словно наткнувшись на преграду, и тяжело выдыхает.
— Не бойся. Не трону… пока еще! У твоей матери хватит ума сбежать с тобой.
Николас смотрит на меня, а потом усмехается:
— А вот спрятаться от отца — вряд ли. На этот раз он ее не отпустит, не сомневайся, он предпринял меры.
— Что ты знаешь?
— Гораздо больше, чем ты — Принцесса Бродяжка! Мой отец простил ей тебя, но если Адели уедет из этого дома, где имеет все, по твоей вине… То я тебе не завидую!
Я тоже себе не завидую, потому что знаю — он прав.
Пока я не стану совершеннолетней и не окончу школу, нам всем предстоит жить под одной крышей. Но я не могу оставить слова Ника без ответа.
— По крайней мере, Марк любит мою мать, — пробую возразить, — тогда как для тебя это все игра.
— Я просто не привык прощать долги.
— Бред! Нельзя задолжать человеку чувства! Можешь меня еще хоть десять раз ударить, все равно не убедишь!
Он напрягает желваки и смотрит мимо меня — мне очень хочется думать, что ему хоть немного стыдно.
Но испытывать подобные чувства Нику совсем не свойственно.
Он говорит серьезно, хотя все происходящее между нами похоже на чью-то злую шутку:
— А ты попробуй быть поласковее, Трескунок, не заставляй меня нервничать и тогда, возможно, я позволю тебе играть по твоим правилам.
