Сфокусировал взгляд, увидел сияющие голубые глаза пельмешки и забыл, как дышать.
— И ты мой, понял? И больше ничей! Потому что если я что-то узнаю, то у папы есть оружие, и я, в отличие от соседа-адвоката, не промахнусь. И рука не дрогнет. Вот!
Она ткнула указательным пальчиком мне в грудь, а я все еще не дышал. И сердце не билось. Я окаменел. Смотрел на нее и не верил. Забыл даже, что у меня все болит, и старался договориться с подступающим инфарктом.
И это, без единого сомнения, было лучшее признание в любви, что я слышал за всю свою жизнь! С нотками угроз и шантажа в только ей присущем стиле.
— Женя, ты жив? — заботливо полюбопытствовала пельмешка.
Мне самому было интересно — жив я или уже все.
— Я… — я проглотил ком в горле и застонал.
Осторожно перевернулся на бок и непалевно постарался залезть в карман. Надеюсь, вчера мне хватило ума в пьяном угаре не сделать ей предложение. Хотел же красиво все, но попойка с папой спутала мне все планы. И я понимал, что парочка из нас получалась не каноничная, но пьяное предложение я бы себе не простил.
Кольцо лежало на месте, и я облегченно выдохнул.
— Пельмешка, — блаженно протянул я, прижимая ее к себе.
— Жень, ты слышал, что я сказала? — пробурчала она мне в шею.
— Нет. Повтори, а? — попросил я.
Послышалось обиженное сопение, Цветочек явно боролась с собой, но повторила:
— Опер Чингачгук, я не знаю, как ты это сделал, но я тебя люблю. И ты мой. Весь. Понял?
— Понял! Весь твой.
Сердце грохотало о ребра, грозя сломать их к чертовой матери, а я решил, что, несмотря на дикое похмелье, это утро было самым счастливым в моей жизни.
Лиля обняла меня, подвинулась ближе, поцеловала куда-то в подбородок и полюбопытствовала:
— Водички?"
"— И побольше, — согласился с ней, мысленно клянясь самому себе, что пить больше не буду. Никогда!
Лиля вынырнула из моих объятий, заправила за ушко прядь волос и ушла в кухню. А вернулась с огромной кружкой чистой воды и таблеткой «от головы».
— Если хочешь принять душ, то иди сейчас.
Скоро родители проснутся. Хотя, — она звонко и весело рассмеялась, — ты вчера папу так напоил, что он до обеда спать будет.
Я залпом выпил все, отдышался и признался:
— Это не я его напоил, а он меня. Стратегический ход, дабы развязать мне язык и удостовериться, что мои намерения действительно серьезные.
Я все еще не был уверен, что выжил после вчерашнего и что признание Лили мне не почудилось.
Покосился на ее смущенную мордашку, и дыхание перехватило.
