Я встал на лыжи и хотел было отойти подальше и с горя покурить Буриного «швырка», но отец дал конец веревки.
— Раз не стрелял — лезь в берлогу. Привязывай медведя, вытаскивать будем.
Я взял веревку и на ватных ногах подошел к темному челу: в кедровой гриве было сумеречно, туманное морозное солнце слабо пробивало плотные кроны, а в берлоге и вовсе был мрак и воняло так, что дышать можно лишь ртом, чтоб не стошнило. Мужики примолкли, глядели с интересом, и верно, думали, полезу я или струшу?
— Чего встал? — поторопил батя.
— Давай!
На животе, как медведь, я сполз в черную снежную яму головой вперед и на ощупь нашел почему-то узкий лаз, протиснулся, потрогал руками пространство — везде была мягкая медвежья шерсть, в том числе и под коленками.
— Ну что там? — Батя склонился к яме. — Чего копаешься?
— А за что привязывать? — спросил я из подземелья.
— Сделай удавку и за шею, — посоветовал он. — Или за лапу.
Наконец в шерстяной горе я нащупал звериную голову, точнее, уши, а возле морды оказалась огромная и безвольная передняя лапища с когтями.
Неуверенными руками я сделал удавку, кое-как надел ее на лапу, затянул и крикнул:
— Тащите!
Мужики налегли на веревку, а я наконец нащупал стенку берлоги, пронизанную сплетением кедровых корневищ, и встал на четвереньки.
— Раз-два — взяли! — донеслось сверху. — Еще раз — взяли!
И веселый, восторженный мат.
— … ничего себе!
Батя, видно, склонился к берлоге.
— Ты за что там привязал-то?
— За лапу!
— А почему обратно тянет? Может, за корень привязал?
— Я что, корня от лапы не отличу? — меня уже брала обида: вылезешь из берлоги — начнут смеяться…
— Ладно, подталкивай там снизу! — велел отец и ушел.
Я ощупал шерстяную гору, примерно нашел медвежий зад, уперся в стенку и стал толкать.
— Раз-два — взяли!
И так потянули, что одним махом выдернули зверя наружу, причем с частью обледеневшего снежного лаза, так что в берлоге немного посветлело. Но почему-то наверху вместо радости, словно короткая вспышка, возник переполох, злой, забористый мат и крики:
— Бей его! Бей! А, ё…
Я же пополз на четвереньках к лазу и снова ощутил под руками медвежью шкуру.
В этот момент батя спрыгнул в яму, спросил звенящим, возбужденным голосом:
— Серёга? Живой?
— Живой…
— Ё!.. Вылазь!
— А медведь!..
— Убежал медведь!
— Тут еще один лежит!
Отец просунулся в расширенный лаз, что-то пощупал и вдруг одним рывком выбросил наружу небольшой и лохматый ком.
— Пестун! Вылазь!
На улице грохнул запоздалый выстрел.
