Но Владыкин только фыркнул в усы:
— Подумаешь, бои… — И вместо того чтобы накричать на капитана, как с ним бывало порой, проворчал: — Идите.
Прождав ровно два часа, Суслов снова явился в штаб. Ответа не было.
Тот же Петровский, испугу которого перед своим начальником дивился Суслов прошлый раз, коротко сказал:
— Генерал-лейтенант отдыхает…
— Разрешите мне передать через ваш узел связи телеграмму в штаб нашей армии.
— Идите передавайте!
Вернувшись в приемную Владыкина, Суслов устроился в уголке, расслабив все тело, словно собирался вздремнуть. Петровский взволнованно сказал:
— Сядьте попрямее. Наш не любит расхлябанности.
Суслов подчинился, хотя и подумал, что хуже расхлябанности, чем та, которую проявил Владыкин, задерживая свой ответ, быть не может…
В приемную вошел невысокий генерал-полковник, которого Суслов не знал.
Но по внезапной перемене настроения у всех присутствующих капитан понял: подуло свежим ветром.
Плотный, крепко сбитый генерал-полковник держался как-то совсем просто, даже несколько не по-военному. Наперекор общему мрачному настроению он улыбался, здороваясь с офицерами. Выслушав рапорт Суслова о том, что он прибыл сюда с поручением генерал-лейтенанта Мусаева, генерал-полковник заметил:
— Расскажете мне после, как там у вас дела…
Он прошел в кабинет Владыкина, сопровождаемый начальником штаба.
Суслов тихонько спросил Петровского:
— Кто это?
— Член Военного совета фронта Карцев, — с какой-то неожиданной гордостью сказал Петровский.
По-видимому, Владыкину уже доложили о прибытии Карцева.
Генерал-лейтенант тяжело, по-стариковски протопал по приемной, никого не замечая, будто шел в пустоте.
Вслед за ним пришел начальник отдела связи, разыскал глазами Суслова и вручил ему телеграмму: Мусаев приказывал немедленно вернуться, не ожидая ответа.
С самолета он увидел несколько войсковых колонн. Они шли на север, шли днем, шли плотными порядками.
