Здесь же у них только противотанковые препятствия и несколько самоходок, которые создают лишь видимость сопротивления.
— Мы пройдем здесь именно потому, что фашисты надеются на наш отход, — сказал он, глядя в глаза Яблочкову.
— Погубим танки и перейдем на положение пехоты, — сказал Яблочков.
Подшивалов угрюмо пробормотал:
— Если бы сейчас вечер! Послать двух саперов, подорвать эти надолбы — и напрямик!
— Но, к сожалению, сейчас утро, — ответил Яблочков.
— Надо обыскать фольварк, нет ли местных жителей. Они могут указать обходный путь… — сухо приказал Сибирцев.
— Автоматчики уже ищут… — доложил Яблочков.
Ординарец позвал всех в дом, где радист раскинул уже свою станцию.
Сибирцев оглядел безвкусно, но внушительно убранную комнату. Мебель в ней была предназначена словно для великанов, на стенах висели дешевые бумажные олеографии и фотографические портреты владельцев, среди которых были две в черных траурных лентах с приколотыми к ним бумажными цветами.
Подшивалов, стоявший рядом с Сибирцевым, с трудом выдохнул воздух, словно ему тяжело было дышать в этом чужом жилье, грубо сказал:
— Ну его к черту, этот дом! Прямо как ловушка.
Пойдемте лучше на улицу…
Но Сибирцев сдвинул со стола посуду, — тут совсем недавно последний раз завтракали хозяева, которые, может быть, не успели даже дойти до городка и отсиживаются сейчас где-нибудь в несжатых хлебах или в подвалах.
Скрипнула дверь. Они настороженно оглянулись. Вошел Серебров. Он шел осторожно, словно не доверял даже немецкому полу под ногами.
С той же враждебной осторожностью осматривал он стены, бумажные олеографии, на которых были изображены все прелести сытого и благополучного мира.
Но офицерам было некогда, и они с нетерпением смотрели на Сереброва, уже забыв о том, что сами так же осматривали дом. Запоздалое любопытство Сереброва раздражало их.
— Докладывайте, капитан, — поторопил Сибирцев.
— На этой стороне оборонительной линии никаких следов противника не обнаружено. Жителей также нет. В стогах прессованного сена найдены трое русских, рабочие этого поместья…
— Прикажите, чтобы их привели сюда, — оживившись, сказал Сибирцев.
И все обернулись к двери, чтобы увидеть освобожденных, первых русских на чужой земле.
Дверь широко открылась.
Впереди шел старик с поросшим короткой щетиной лицом, согнувшийся и неловкий. Он глядел исподлобья, словно все еще боялся какого-то обмана. Следом шла девушка лет восемнадцати, тихая, болезненно бледная. Третьим вошел подросток с живым, плутоватым лицом.
