Отданное до конца, до дна, не оставившее ничего для себя тело, разум не могли представить еще что-то впереди, расцвечивая воображение красками подробностей.
Но Диме было мало!
Ему хотелось познать ее всю, впитать в разум, в свою иммунную систему, изучив кончиками пальцев, губами, кожей — всю! В горячечном единении было не до этого — дальше, потом.
Обязательно будет потом!
— Очень хочется пить и есть! — разогнав цветные картинки его воображения, как дым рукой, весьма приземленно заявила Маша.
Дима засмеялся довольно, перекатился на спину, подтянул к себе рукой Машку, прижал к боку.
— Разве ты не знаешь, что только мужику дозволено хотеть есть после, а нежные барышни обязаны томно вздыхать, смотреть с обожанием на повелителя, словами и движениями тела давая понять, какой он суперлюбовник!
— А я не нежная барышня, — вздохнула покаянно Маша. — Я вредная профессорша, я этим мамзелькам неуды вкатываю по полной программе!
Он расхохотался! Громко, от души, от полноты жизни, счастья, удовлетворения во всем теле! И поцеловал Машку в макушку.
— Профессорша!
— А ты знал, да? — передвинулась Маша, приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. — Осип Игнатьевич расстарался?
Он чмокнул ее в кончик носа, подумал и чмокнул еще раз.
— Конечно знал, а как же! Я все про тебя знаю, Машка!
Встал одним сильным, красивым движением, поднял Машу и посмотрел по сторонам в поисках одежды. Взрывом, эпицентром которого были они с Марией Владимировной, одежду разбросало по всей кухне.
Вот что они вытворяют! — с неприкрытым, чистейшей пробы мужским самодовольством подумал Дмитрий Федорович Победный.
И бог с ней, с одеждой! И так дойдут — а то одеваться, раздеваться.
— Мм-да! — присоединилась Маша к осмотру помещения. — Зато я сохранила кеды! — указала она на тенниски, так и оставшиеся на ногах, за отсутствием времени на раздевание.
— Сейчас снимем! — пообещал Дима и потащил Машу за руку из кухни.
— «А компот!» — возроптала она, дурачась.
— Сейчас дадим команду, Лев Семенович что-нибудь приготовит, и нам принесут!
— О не-ет! — застонала Маша, транспортируемая в спальню.
— Второго захода с Генделем, фамильным серебром и свечами мне не потянуть!
— А мы его попросим сварганить что-нибудь по-быстрому! — смеясь, пообещал Дима ее словами.
Теперь это перестало быть запрещенной темой, которую обходят, боясь напомнить нечаянным словом, чтобы не «будить спящую собаку», и не обидеть ненароком, и не всколыхнуть подремывающее чувство вины и неловкости.
