— Вот тут… — Миха перегнулся ему через плечо и быстро отыскал ту фотку, которая нравилась больше всего — где Ильза, одетая в узкие кожаные штаны и белоснежный топ-облипучку, с видом задумчиво-романтичным полусидела на своем Гуське. — Смотрите…
— Ой, да не надо меня уговаривать, я и так соглашусь, — отмахнулся Яков Натанович и опять надолго замолчал.
И молчал бы еще дольше, зависнув на фотке, где Ильза была, прямо сказать, не очень одета. Но Миха сопнул носом у него за спиной так выразительно, что пришлось от созерцания оторваться.
— Боже ж мой, Иисусе Христе, блядь! — Бляхер покрутил головой, откинулся на спинку скрипнувшего стула и воззрился на нависшего над ним Миху. — Юноша, я не могу! Да возьмите ж ви уже глаза в руки: у этой девочки, дай ей бог здоровья, такая тазобедренная композиция, шо я не могу понять, почему ви все еще здесь, со мной, а не там, с ней. Я же ж вижу, как ви на нее смотрите! Будто она тюлечка на черном хлебушке, а вы, я извиняюсь за интимные подробности, ее не кушали так давно, шо мине больно думать уже не за ее, а за ваше здоровье.
Миха с нарастающим раздражением глянул на старика, отобрал у него телефон, обошел стол и уселся в драное кресло, всегда, сколько он его помнил, стоявшее в углу напротив. Уселся, хлопнул себя по коленям и уточнил, передразнивая вечный одесский прононс Якова Натановича:
— И таки шо?
— Шо-шо! — тот вскинул лохматые брови.
— Ви сейчас чего от меня услышать хотите, я не понял?
— Она не тюлечка, как вы, уважаемый Яков Натанович, изволите живописать, а щучка распоследняя, способная устроить все то, что она, если верить тому, что пишут, и устроила.
— Щучку вкусно фаршировать…
— Яков Натанович, давайте без пошлостей!
— Так это вы, юноша, о чем-то о своем, а я-то, как человек порядочный и пожилой, о традиционном еврейском блюде — фаршированной щуке.
Старик Бляхер закурил, иронично поглядывая на схватившегося за лоб Миху, а потом посерьезнел. Настолько, что даже на время забыл про свои шутки-прибаутки и одесский прононс.
— Миш, вот скажите мне. Только честно. Нет, для начала представьте: вы совершили грандиозную глупость, ошибку, которая закончилась скверно не только для вас, но и для кого-то еще.
