— Цыц, Акулька, — оборвала она поток слов. — Какие поминки, ты что, рехнулась? Толком говори, в чём дело.
— Так я и говорю! — Акулька столь звучно шмыгнула носом, что Колеватова забеспокоилась, не сронила бы соплю в горшок с похлёбкой. — Померла царица-то наша, Елизавета Петровна! Как теперь жить будем? Говорят, на престол взошёл государь Пётр Третий.
— Батюшка светы! — охнула Клеватова. — Да ты брешешь, Акулька!
— Вот вам крест, — забожилась Акулька. Её рука мелко заходила по груди, рассыпая крестные знамения. — К нам намедни нищенка забредала, твердила как заполошная: «Пеките блины, пеките блины, вскорости вся Расея будет печь блины».
Я нищенку прогнала чуть не взашей, а глядь, её правда взяла! Вся Расея-матушка нынче на поминки блины с киселём стряпает.
Колеватова, что сходила со ступеней под полатями, так и замерла на одной ноге.
— Кого ты прогнала, дурища?
— Тётку в красной юбке и зелёной кофте. У неё ещё посох в руках был. Я ей и отрезала: мол, нечего побродяжкам у приличных домов отираться. Наша барыня покой и чистоту любит, а вы только грязь разносите.
Хотя колени у Колеватовой ослабли, в руках силушка сохранилась. Схватив подвернувшуюся подушку-думку, она запустила ею в Акульку:
— Недотёпа! Да тебя вожжами выпороть мало! Ты хоть соображаешь, что натворила?!
— А что? — У Акульки затряслась челюсть. — Прежняя барыня велела никому милостыню не подавать. Самим каждая копеечка дорога. Деньги счёт любят.
— Потому твоя Раскудыкина и разорилась дочиста, что гнала удачу от своих ворот! — заорала Колеватова.
— Слыхала небось, что странников нам Бог посылает, чтобы испытать, каков ты есть человек?! Могла бы найти корку хлеба ради спасения своей души! — От возмущения она задыхалась, хватая ртом воздух. — А той блаженной Ксении, что ты прогнала, именитые люди в пояс кланяются и чуть ли не на коленях просят хлеб-соль отведать да примечают: у кого она возьмёт хоть сушечку или орешек, тому удача выпадает. А если отвернётся, то хозяйству убыток выйдет. Беда, ох беда!
Кое-как непослушными пальцами Колеватова застегнула пуговицы сорочки, натянула через голову шушун и только опосля отщипнула кусок пузыристого блина на конопляном масле.
— Помяни, Господи, душеньку царицы Елизаветы Петровны во Царствии Твоём и прости ей прегрешения вольные и невольные.
Смерть всех равняет под одну гребёнку. Смертушка придёт — не спросит: ей дорогу не заборонишь и рогатки не поставишь. Ей всё едино, что дворец, что курная изба — везде ворота отворены.
— Вот что, Акулька.
