После этих слов Наташа зверушкой юркнула на сеновал и беспробудно заснула чуть ли не на неделю.
* * *Пять следующих лет Наташа проболталась в дворовых девках. Выполняла разную работу: то на кухне, то прачкой, то поломойкой. Куда пошлют.
Барыня лежала в спальне колода колодой: мычала, блеяла, пускала слюни, а хозяйством распоряжался управляющий. Осенью и весной в имение наезжал племянник барыни — наследник Иван Осипович. Тучный, коротконогий, в сильно напудренном парике, он целыми днями прикладывался к наливке и что-то писал гусиным пером, которое лично очинивал перочинным ножом с золотой рукоятью.
"
"Иногда Иван Осипович подзывал борзых собак и начинал читать им свои произведения, препотешно завывая в особо чувствительных местах. Как-то раз, когда Наташа натирала воском паркет в зале, Иван Осипович протопал в кабинет в охотничьих сапогах и поманил её рукой.
— Эй ты, иди сюда.
Наташа встала с колен и оправила передник.
— Что изволите, барин?
Откинувшись в кресле, он задумчиво оглядел её с ног до головы, и в прищуре его глаз промелькнуло удивление.
— Управляющий говорит, ты грамотная?
— Да.
Ей не понравился его взгляд, липнущий к её шее в растёгнутом вороте. Она покраснела, рассердилась на себя за это и покраснела ещё шибче. Кто знает, что у бар на уме? От барского внимания только худо выходит. Но, к её облегчению, Иван Осипович достал из стола свою рукопись и очертил отращенным ногтем на мизинце несколько строк:
— Прочти вот это. Да постарайся, чтобы вышло душевно, со слезой.
От испуга слёзы у неё были и так наготове.
Возвысив голос, Наташа прочитала длинное путаное творение о неразделённой любви прекрасной нимфы к козлоногому сатиру.
«Мерзость какая!» — подумала она, но Иван Осипович в восторге ударил себя ладонями по коленам.
— Сиё превосходно! У тебя несомненный талант актёрки! Но боже мой! — Вскочив с кресла, он дал круг по кабинету, едва не уронив на ковёр бронзового орла. — Я никогда не думал, что столь даровит! Мой стих звучит лучше Тредиаковского! Звонче оды Ломоносова на день восшествия государыни императрицы Елизаветы Петровны! — Подбоченясь, он воздел руку к потолку.
— Склоните головы, народы, я великий пиит! — Достав табакерку, изукрашенную каменьями, Иван Осипович заложил в ноздри табак, несколько раз оглушительно чихнул, затем потряс головой и заявил: — С нынешнего дня начнём ставить пиесу моего сочинения, чтобы предъявить её к именинам тётушки Милицы Петровны. — Он трубно высморкался в платок. — А тебе поручаю главную роль.
