За пазухой у бомжа визжала и трясла хохолком собачка.
* * *Борис Семёнович не был бомжом, но после смерти жены резко за одну ночь потерял интерес к жизни, потускнел, опустился и старался как можно реже появляться в своей крошечной хрущёвке, в доме, предназначенном под расселение. Расселение так расселение, — к бурному обсуждению новости соседями Борис Семёнович остался совершенно равнодушен. Он знал, что при любых обстоятельствах не уедет из родного района, где каждый метр земли помнит шаги его дорогой Маши. Между этими домами она ходила в овощной магазин, а в том скверике выгуливала собачку Жульку, подобранную на помойке щенком.
И ведь что характерно, во время супружеской жизни они постоянно до крика сорились. Однажды после особо бурного выяснения отношений, когда Маша побросала в чемодан свои вещи, он сжал кулаки и проорал ей в лицо:
— Ну и уходи! Отдохну от тебя хоть немного!
Сейчас за те слова Борис Семёнович согласился бы откусить себе язык или зашить рот, потому что мир без Маши не имел ни цвета, ни вкуса, ни запаха.
Иногда он что-то жевал, но не потому, что вкусно, а потому, что от голода начинало темнеть в глазах. Изредка копался в шкафу и менял одежду. Совсем дырявую выбрасывал в мусоропровод, пока однажды не обнаружил, что на полке остались только Машины вещи. Заскорузлой ладонью он погладил её плиссированную шерстяную юбку, купленную лет сорок назад к свадьбе друзей, и подумал, что женщины смелее мужчин, ведь Ксения Петербуржская не побоялась ходить в одежде мужа, но ни один мужчина не отважился бы надеть одежду жены и назваться её именем.
Каждое утро, затолкнув Жульку за пазуху, он выбирался из своей берлоги и шёл в храм помолиться о Машиной душе. Трудность заключалась в том, что Жульку приходилось прятать от бдительных церковных старушек, но Борис Семёнович пребывал в уверенности, что Маше приятно видеть, как заботливо он относится к её любимой собачке — такой же старой и беззубой, как и он сам.
С некоторых пор Борис Семёнович предпочитал делить своё существование на два этапа: до и после.
«До» — он работал технологом на обувном производстве, в семидесятых годах вступил в партию, в девяностых разорвал партбилет и записался в либералы, чтобы вскоре полностью разочароваться в политике. В эпоху «до» были устремления, ожидания, ссоры и примирения с Машей, по вечерам телевизор, по субботам пивко, из-за которого Маша ела его поедом.
А «после» его жизнедеятельность шла по кругу: церковь — улица — дом и снова церковь.
