— Ах, детка, я с радостью познакомлюсь с твоими мамой и папой! — воскликнула миссис Джонсон и, как будто мы были на обычном школьном вечере, с сияющей улыбкой повернулась к моим предкам.
Мы со Стиви Рей переглянулись.
«Извини», — произнесла я одними губами.
Честно говоря, на тот момент у меня не было стопроцентной уверенности, что все это кончится неприятностями, но при одном взгляде на злотчима, который сокращал разделявшее нас расстояние решительными шагами накачанного тестестероном альфа-самца, возглавляющего гонку на выживание, я почувствовала, что мои слова о кошмаре могут оказаться вещими.
Миг спустя мое сердце птицей выпорхнуло из балеток, а жизнь показалась намного лучше, потому что из-за спины Джона решительно вышел мой самый любимый на свете человек и, раскинув руки, шагнул ко мне.
— Бабуля!
Бабушка Редберд обняла меня, и я растворилась в сладком запахе лаванды, который всегда сопровождал ее, словно кусочек ее волшебной фермы.
— Моя Птичка Зои! — Бабушка крепче прижала меня к себе. — Я так скучала по тебе, у-ве-тси а-ге-ху-тса!
Я улыбнулась сквозь слезы, услышав это древнее слово, которое на языке индейцев чероки обозначало «дочь», а для меня было символом безопасности, любви и безоговорочного одобрения.
Всего того, чего я целых три года не видела дома… Всего того, что до переселения в Дом Ночи я могла найти только на лавандовой ферме бабушки Редберд.
— Я тоже скучала по тебе, бабуль! Как хорошо, что ты приехала!
— Вы, должно быть, бабушка Зои? — спросила миссис Джонсон, когда мы с бабушкой, наконец, оторвались друг от друга.
— Как я рада с вами познакомиться! У вас такая славная девочка, просто прелесть!
Бабушка тепло улыбнулась и собралась что-то ответить, но Джон перебил ее в своей обычной хамской манере типа «я тут самый главный».
— Вообще-то, это наша общая «славная девочка»!
В тот же миг моя мамочка, словно безупречная тетка-киборг из фильма «Степфордские жены», ожила и включилась в разговор.
— Мы родители Зои. Меня зовут Линда Хеффер. Это мой муж, Джон Хеффер, а это моя мама, Сильвия Ред… — дойдя до середины своей приветственной речи, мама, наконец, решилась посмотреть на меня и в тот же миг поперхнулась и замолчала.
Я выдавила из себя улыбку, но она получилась натянутой и дрожащей, словно форма, отлитая из жидкого гипса и забытая на горячем летнем солнце, где она легко может пойти трещинами, если хоть на минуту оставить ее без присмотра.
— Привет, мама.
— Что ты сделала со своей Меткой? — взвизгнула моя мама.
