Потом я не помню ничего, помню испачканные кровью руки деда со вздувшимися венами, его голос, повторяющий: «Ничего, ничего, иди в дом», — и кровь на своих руках, много крови, я даже не знаю, как я сумел их испачкать, и запах этой крови, от которого во рту собиралась слюна с привкусом меди, и бренчащий рукомойник, струйка холодной воды из которого текла по моим ладоням, сразу становясь розовой. И звон в заложенных ушах, сильный, такой, что я мотал головой, как конь, отгоняющий мух. И все тот же страх, не отступающий, но уже какой-то другой, страх «А что же будет?», страх того, что я вот-вот узнаю, что сделал такое, чего делать не должен был и чего уже никогда не исправишь.
Ох!
Рывком сел на постели, продолжая, кажется, трясти головой. Сон слетел.
Я в каюте. Треугольной носовой каюте с широкой кроватью. Тихий плеск воды за бортом. Закрытые занавесками иллюминаторы, через которые все равно пробивается яркий утренний свет.
Сон. Всего лишь сон, который не снился мне уже много-много лет. А сейчас почему-то вернулся.
Я потер лицо руками, сдирая остатки этого самого сна, потом схватил с тумбочки часы, взглянул — рано. Будильник, который я выставил на своем мобильном телефоне, зазвонит еще минут через сорок. Можно спать, можно разбудить Энн, спящую рядом, скинув простыню, и воспользоваться свободным временем, но мы не могли уснуть почти до самого утра. Пусть спит.
Телефон лежал рядом с часами и кобурой, мигая лампочкой из-за полученного сообщения. Или сообщений. Звонок я отключил, не до него было. Взял его в руку, пролистал — несколько пропущенных звонков, все от Роситы.
И несколько сообщений от нее же, я даже читать их не стал, позже гляну. Чувства вины я не ощущаю как-то, скорее наоборот, освобождение какое-то. Да и вообще пора что-то делать с этим затянувшимся романом. Теперь уже точно пора.
Поднявшись, прошел в ванную, тесную, словно бы отштампованную из одного листа пластика, как на яхтах обычно и бывает. Посмотрел на себя в зеркало. Нет, никаких следов похмелья, в общем, мы вчера не напивались, совсем.
Только спина побаливает. Исхитрился повернуться, посмотрел — следы ногтей. Длинные, глубокие, как хищник драл. И губа, кажется, укушена.
С ума сошли. Оба. Даже саму ночь плохо помню, она словно в бешеном тумане прошла. Как с цепи сорвались. Я даже не уверен в том, что мы хотя бы минуту отдыхали. Половое безумство, крайняя форма. Никогда, наверное, в моей жизни такого не было. Никогда."
"Вот оно, объяснение мысли про притягательность греха, кажется.
