Я чувствую… Может, я ошибаюсь, но я чувствую, что там мы с детьми будем в безопасности. – К тому же она очень надеялась на то, что, вернувшись в свою квартиру, случившееся с ней в Париже будет вспоминать как страшный сон. И все случилось по ее вине, когда она решила отыскать отца близнецов…
Она никак не ожидала, что их отцом окажется вовсе не Рейф Д’Анджело. И уж тем более она не представляла, что влюбится в его брата Майкла, а эта любовь окажется не взаимной, пусть даже они и занимались сексом.
Эва моргнула, не давая слезам упасть, и расправила плечи. Раздался звонок в дверь.
– Это такси.
Майкл ответил с горькой усмешкой:
– Я отвезу тебя в аэропорт…
– Лучше не надо, – оборвала его она, – простимся здесь. – Эва не могла посмотреть на него, вынести этот мрачный взгляд, она бы разрыдалась. – Ты был очень добр…
– Нет, не был…
– Да, был! – воскликнула Эва. – Под маской отстраненного и холодного человека скрывается один из самых добрых людей на свете.
Дети тебя просто обожают, – добавила она.
В дверь позвонили еще раз.
– Мне в самом деле пора.
У Майкла опустились руки – Эва была настроена решительно, а он не знал, как ее остановить.
– Что насчет выставки? – Он вздрогнул в ответ на смешок Эвы. – Неужели я только что это сказал?
– Ты прежде всего бизнесмен. – Она пожала плечами и подошла к коляске. – Если ты серьезно…
– Да, я серьезно.
Она кивнула:
– Тогда я свяжусь с тобой.
– Когда? – спросил он, взял ее чемоданы и пошел следом, зная, что интересуется вовсе не из-за выставки, а хочет знать, когда увидит ее снова.
– Я не знаю, – вздохнула Эва, – сейчас трудно что-либо сказать… Я позвоню тебе, – сказала она, открыла дверь и поздоровалась с таксистом.
– Я отнесу чемоданы в машину…
– Не надо, прошу тебя, Майкл. – Она посмотрела на него, приподнялась на носочки и коснулась губами его щеки, в глазах стояли слезы.
– Ненавижу долго прощаться. А ты нет? – И она пошла по коридору вслед за таксистом, даже не оглянувшись.
Майкл никогда прежде не думал об этом, но теперь, когда двери лифта закрылись, скрывая от него Эву и детей, он твердо знал, что ненавидит прощаться. Тем более с Эвой. И детьми…
Он так привязался к этим озорникам, ему нравилось ухаживать за ними, и он знал, что теперь в его доме воцарится гробовая, гнетущая тишина.
