Книга Няня из Чайноботтам — читать онлайн бесплатно полностью

Пошел служить в полицию Бэнкс благодаря, или вернее, вопреки отцу."

"Отец был констеблем. Бэнкс не знал, хорошим он был констеблем, или нет – для него он был пьяным констеблем. Отец целыми днями стаптывал подметки в обходах, а вечера проводил в «Колоколе и Шаре», заливаясь там «Синим Зайцем». Возвращался домой он поздней ночью, расталкивал спящего сына, и тогда начиналось ужасное.

Граммофон в их доме был сломан, но отец использовал в качестве граммофона Грубберта, заставляя сына петь для него – единственное, по его словам, на что Грубберт был способен.

И пусть только Грубберт хоть раз сфальшивит или посмеет забыть слова – тогда в ход шла служебная отцовская дубинка. Сын стоял, зябко обнимая себя за плечи, в ночной рубашке перед стулом, на котором сидел отец, и под его пристальным взглядом выдавал очередной выученный за день романс. После чего отец сообщал Грубберту, что до матери ему далеко (она была певицей в кабаре «Тутти-Бланш»), выговаривал ему список нравоучений, традиционно завершая его напоминанием, что он, Грубберт, полнейшее разочарование, и засыпал прямо там, на стуле.

Грубберт ненавидел петь, ненавидел отца, ненавидел покойную мать, виня ее в отцовском пристрастии к пению, и ненавидел всех кругом.

Он и в детстве был толстым, соседские дети потешались над ним за это и за пение – обзывали его Певчей Плюшкой. Грубберт копил в себе злобу, обещая однажды отомстить им всем. Как-то он сказал отцу, что, когда вырастет, станет констеблем, и уж тогда все попляшут, за что отец тут же поднял его на смех.

«Даже думать забудь о полиции, – сказал он. – Еще не хватало, чтобы ты меня опозорил. Из тебя ни за что не выйдет констебля – ты же тюфяк и рохля, взгляни на себя!»

Но Грубберт ждал этих слов и воспринял их как вызов. «Я стану констеблем, папа, и докажу тебе, что ты такой же дурак, как и все остальные», – думал он.

Когда Грубберту было шестнадцать, отец умер: набравшись по уши «Синего Зайца», он встал на путях и попытался приказывать трамваю проявить почтение и свернуть.

Трамвай почтения не проявил. Прямо с похорон Грубберт отправился в Дом-с-синей-крышей и вступил в ряды городских констеблей.

Служба особо не ладилась, и порой ему казалось, что отец был прав. Утешало лишь то, что он наконец смог в отместку за унижения в детстве третировать и унижать прочих. А потом ему это приелось, осталось лишь потаенное: «Я ни на что не способен, я полнейшая никчемность».