Сообщила, что пост благотворно влияет на здоровье. Правда, вчера вечером Брона тайком принесла мне кусок ноздреватого черного хлеба. Нельзя сказать, что эта горбушка слишком уж утолила голод, но и есть из одной тарелки с другим человеком… Я колебалась.
-- Раз уж не убилась, ешь давай, а то до свадьбы не доживешь, – девушка напротив меня стала медленнее прихватывать ложкой кашу и даже чуть придвинула тарелку в мою сторону. Слезы потекли сами собой, но голод не тетка. Я зачерпнула неаппетитное месиво и сунула в рот.
Монашки торопливо доедали и четверками выходили из трапезной, а я все еще доскребывала миску, понимая, что не наелась. За столом мы остались с девушкой вдвоем, когда одна из монахинь, из тех, кто в фартуках возился на кухне, прошла мимо нас с подносом к выходу.
Поднос она пронесла у меня над головой, но на краю стола поставила его и торопливо вернулась за чем-то на к плите.
Расписная фарфоровая пиалка с каким-то вареньем. Вторая -- с медом. И третья -- с крупным куском сливочного масла.
Вазочка на низкой ножке, где лежали благоухающие корицей и ванилью очаровательные румяные булочки. И самый смак: небольшая порционная сковородка, где еще постреливала раскаленным жиром глазунья с двумя оранжевыми желтками. Вместо деревянной ложки, какими ели все монахини, красивые серебряные приборы. Пузатый чайник и пустая чашечка с блюдцем из тонкого, как цветочный лепесток, фарфора.
Отставив пустую миску, я подняла глаза на девушку и спросила:
-- Преподобной матери?
-- Ей.
Аппетит у нее отличный, даром что говорят, мол, ведьмы должны лягушками питаться. Эту вот что-то не тянет на лягушек. Не рассиживайся. Мы и так задержались.
-- Куда нам сейчас? – с тоской спросила я и торопливо пожаловалась: – Как головой стукнулась, так и не помню ничего.
-- Вставай уже, пойдем. Сестра Марсия работу на день назначать будет. Если разозлится, опять на огород сошлет.
Сестрой Марсией, как оказалось, звали ту самую старуху, что читала нам молитву и командовала, когда кланяться.
В трапезной ее не было. Думаю, тоже где-то кормилась отдельно от остальных.
Сейчас она сидела в маленькой келье с распахнутыми дверями. На столе перед ней лежала толстая тетрадь, куда она что-то записывала мелким, почти бисерным почерком. Разумеется, назначение мы получили именно на огород. Не знаю уж, почему моя собеседница не хотела туда. А мне сама мысль покинуть эти каменные стены казалась привлекательной.
