Я очень четко отметила момент, когда она прикрыла тонкие, почти лишенные ресниц веки и, перебирая четки, забормотала себе под нос молитву еще интенсивнее.
Отвратительный же мужик очень низким, слегка гнусавым голосом спросил:
-- И что это тебе, девка, вздумалось с лестницы прыгать?
Я молчала, совершенно не представляя, что ответить. Похоже, ему мои ответы были не слишком то и нужны. Сильнее стиснув мое колено так, что я прекратила слабые попытки отодвинуться, он нравоучительно заговорил:
-- Родители твои за тобой только один сундук с одеждой и дают.
Если ты, девка, думаешь, что женихи-то в очередь стоять будут, так даже и не мечтай. Распоследний купчишка или горожанин и то на такое приданое не позарится! Тебя, дуру, в баронскую семью берут, как какую путевую… А ты, – он снова стиснул мое колено, больно впиваясь пальцами, – дура и есть! Убиваться она надумала! Кому ты и нужна такая: без приданого, да дохлая! Нет бы Господа молить и благодарить, да преподобной матери в ноги кинуться с признательностью, что судьбу твою обустроила.
А она, дрянь этакая, – он снова сдавил колено, впиваясь пальцами в мою тощую ногу, как клещами, – противиться счастью вздумала.
Все это время я была в каком-то странном, почти шоковом состоянии. Сперва я просто пыталась ладонью незаметно оттолкнуть его руку, убрать ее с моей ноги. Потом совершенно машинально попыталась по одному отрывать толстые и неуклюжие с виду, но очень сильные пальцы…
Он все продолжал свою речь, совершенно не обращая внимания на мои трепыхания.
От мужика омерзительно пахло конским навозом, застарелым потом и чесноком. Поверх этого всего ложился запах перегара.
В какой-то момент, окончательно перестав понимать, что происходит и что можно сделать, я попыталась вскочить со скамьи, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание преподобной матери. Однако помогло мне это очень мало: легким толчком локтя в мое солнечное сплетение мужик мгновенно вернул меня на место. И пока я хватала ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание, негромко, но отчетливо произнес:
-- Будешь перечить – прибью! Господь повелел: жена да убоится мужа! А ты супротивничаешь?!
От недостатка кислорода у меня мутилось в глазах.
И от участия в окончании этой сцены меня спас благословенный обморок.
Глава 4
Очнулась я в своей постели. Рядом топталась Брона с травяным отваром в кружке. Я выслушала отповедь преподобной матери, ни слова ни говоря и не глядя ей в глаза. Когда эта гадина вышла, повернулась к стене и заплакала.
