Особенно разговор касается тебя, Булгаков. Вы с ней только жизнь друг другу портите, отстань от девчонки.
– Отличный расклад, – закипаю. – Я люблю ее вообще-то, если интересно кому-то.
– Разлюби. Знаю я ваше люблю. Сегодня одну, завтра вторую.
– Нет, Виктор Палыч, я по-настоящему люблю. Больше, чем хоккей.
– Состарюсь я с вами скоро, – выдыхает он и закрывает глаза руками на пару секунд. – Тогда тихо люби, чтобы не видел никто. Девчонка хорошая, не подставляйте ее, пусть сама за свою жизнь решает. Все поняли?
Хмуро киваем.
Понять-то поняли, только вот такой расклад на уши не натянешь даже.
Вот почему она написала мне это. Вот почему сидит совсем одна и не ест толком ничего.
Довели маленькую, уроды. Зла не хватает.
– Булгаков, ешь, две тренировки через час, ты мне сдохнешь на двадцатой минуте.
А кусок в горло не лезет больше. Но ем, да, через силу ем, потому что реально же сдохну и по шее получу.
А вот Аленка так и не ест. Краем глаза я все-таки поглядываю. Она относит полный поднос еды и уходит из столовой самая первая.
Меня злость накрывает. Какого ж черта такой весь влюбленный Макс никак за девушку не заступился? Громче всех орал, что я их отношениям помешал, а в такой ответственный момент язык в жопу засунул. Мог бы и заступиться ради приличия. Или это месть ей такая? За то, что в койку к нему по первому зову не прыгнула?
Злюсь. Сильно. Очень хочется подраться. Мы после тренировок дома с пацанами в зал ходим пару раз в неделю. Обычно грушу колотить, это всем нам надо, нервы часто сдают, вот и колотим, во избежание.
Мне обычно реже всех требуется, я человек неконфликтный, вывести меня из себя сложно.
Было раньше.
Сейчас я чувствую, что метелил бы ее без остановки пару часов напролет.
А еще лучше не грушу.
Выходим из столовой, пытаюсь успокоиться немного, прогуливаюсь по территории, дышу. Очень хочу написать Аленке, но в таком состоянии лучше не буду.
Звоню ба, разговоры с ней всегда помогают. Она десять минут рассказывает мне сплетни про свою соседку, и злость немного отпускает.
Да и то, что с ба все хорошо, тоже придает сил.
В итоге все-таки пишу, когда заканчиваю разговор. В любом случае нужно что-то делать, а играть в молчанку вообще не выход.
Сережа: Мне Палыч рассказал все, что было утром.
Алена: Я видела, что вы болтали. Так и поняла, что об этом.
Сережа: Что делать будем?
Я нарочно пишу «будем», чтобы она даже думать забыла о том, что я могу оставить ее в этой ситуации одну разгребать все это.
