Лишь бы хоть чуточку Маша смягчилась. Дышу тяжело. Ребра от напряжения ломит, выкручивает.
— Почему фамилию поменяла, Маш? Ты же понимаешь, что мы не потеряли бы эти годы, если бы…
— Поменяла, чтобы ты не нашел, — перебивает жёстко. — И нет, я ничего не потеряла. Потерял ты. Из-за своих слов, ошибок, которые решили твою дальнейшую судьбу. Меньше пить, больше головой думать надо. И не верить всем подряд.
Я, взрослый мужик, чувствую себя мальчишкой, который накосячил и родителей вызвали в школу, чтобы показать, какой я негодяй и цблюдок.
А после, приехав домой, меня берут за шкурку и встряхивают, как это делает Маша своей речью, дабы я пришел в себя и знал свое место. Виноват, поэтому приходится молчать. Ибо ни одно мое слово не сможет обелить меня.
Выкинув очередной окурок, вижу, как Маша достает из сумки звонящий телефон. На экране мужское имя. Наизнанку выворачивает. Потряхивает. Зубы сводит от того, как плотно я поджимаю челюсти. Ревность простреливает, отключает здравый рассудок.
Дышу тяжело, через нос, пытаясь взять себя в руки.
Лишние эмоции мне ничем не помогут. И этот мужик по имени Стас никуда не исчезнет. Я лишь усложню и без того хреновую ситуацию.
— Привет, — отвечает Маша с улыбкой. То ли специально мне насолить хочет, то ли действительно рада его звонку. — С детьми во дворе. Приезжаешь?
Млядь!
Снова сквозь стиснутые зубы дышу. Руки машинально в кулаки сжимаются. А Маша так и смотрит вдаль, не переставая улыбаться.
— Конечно, жду тебя на нашем месте.
На нашем месте? Нет, она точно меня довести хочет.
Мое терпение и выдержку испытывает. Однозначно.
Отключается, прячет телефон обратно и снова серьезнеет.
— Тебе пора уходить, Виктор, — говорит ледяным тоном. — Если Саша снова увидит тебя… В этот раз я его успокоить не смогу.
— Сколько нужно времени? Маша, я не могу ждать…
— Времени нужно столько, сколько понадобится для того, чтобы убедить детей, что ты на самом деле белый и пушистый. И вовсе от них не отказывался пять лет назад. Что это мое воображение… Моя фантазия так решила и я приняла решение, что нужно валить, дабы родить здоровых детей.
На меня она не смотрит. Каждое слово — яд, которое просаживается глубоко в сердце, причиняет дикую боль. Но эта боль пустое место по сравнению с тем, что Маша испытала тогда…
Я же наоборот смотрю на нее в упор. Похудела очень. Глаза будто увеличились, а волосы… Она больше не та блондинка. Покрасила их, чуть темнее сделала. Но все такая же красивая, притягательная.
