Когда открываю глаза, его запястье уже крепко зажато в широком кулаке полукровки, а ноги беспомощно дрыгают над полом, не доставая до опоры. Слуга с легкостью удерживает хозяина на весу, как сучок невесомый и рычит:
— У нас. Был. Уговор. Он в силе?
Тело отчима извивается в конвульсивных попытках вырываться из захвата или хотя бы огреть противника по лицу. Ничего не получается. Снова и снова он дергается, как беспомощная марионетка, подвешенная на крючке, но запястье крепко зафиксировано Хродгейром, что лишает всякой возможности освободиться.
Наконец до Фрёда доходит тщетность своих попыток и он шипит:
— Договор в силе. Отпусти!
— Поклянись здоровьем дочери.
— Наш договор в силе. Клянусь здоровьем… Ханны.
— Она не дочь тебе. К счастью. Клянись здоровьем Гретты.
— Тварь! Как смеешь ты своими грязными губами произносить ее светлое имя… А-а-а! Отпусти!
— Клянись.
— Просто возьми половину денег и исчезни! Ты сделал половину. Я тебе заплачу ровно половину… Нет, даже больше половины заплачу! Все отдам! Ты станешь богат! Сможешь купить самых искусных шлюх в столице! А хочешь… Хочешь попасть в элитный бордель города, куда доступ открыт лишь аристократам? Говорят, туда захаживал сам принц, когда был помоложе! Я тебя проведу! Отымеешь всех грудастых красоток! Будешь жрать первостатейные отбивные в их трактире! Клянусь, тебе понравится! Испытаешь удовольствие, которое ни один полукровка до тебя…
— Я жду.
— Тва-а-арь! — рычит и ругается, как последний тролль. Изо рта по снежной, гладко выбритой коже стекают вязкие слюни.
Из покрасневших глаз так и рвутся обжигающие эмоции: злость, ненависть, отчаяние. — Клянусь! Клянусь здоровьем Гретты. Наш договор в силе.
— Дальше.
— Если я нарушу свое слово, пусть моя дочь умрет! Мерзавец! Ненавижу!
Вслед за последними выкриками, относящимися уже к Хродгейру, тело Фрёда шумно падает на пол. Он не в себе. Уткнувшись лбом в каменный пол, со злостью лупит серые плиты, быстро краснеющие от разбитых в кровь костяшек пальцев.
Полукровка с брезгливостью вытирает освободившиеся пальцы об штаны и обещает:
— И еще одно.
Если обидишь Ханну… — мое имя он произносит с бережной осторожностью, точно смакуя на вкус, — ты пожалеешь. Обещаю."
"В этих словах звучит угроза. Что-то подсказывает мне, что его обещаниям можно верить и без цветастых клятв. На выходе мужчина подходит к небольшой картине в изящной серебряной рамке, стоящей на секретере. Словно невзначай берет ее в руки и задумчиво рассматривает, сощурившись.
