Когда я заканчиваю свою речь, нас разделяет гораздо меньше полуметра… Мне кажется или он сантиметр за сантиметром приближается ко мне? Заглатывает в себя дистанцию между нами, как голодный змей курицу.
Нервы не выдерживают. Я вскакиваю и торопливо отхожу к открытому окну.
Несмотря на хорошую циркуляцию воздуха, обдувающую щеки и шею, мне душно. Кажется, горло сдавили удавкой и мешают вдохнуть полной грудью. Медленно вдыхаю и выдыхаю.
Пытаюсь успокоиться. Нужно довести этот разговор до конца ради мамы.
Мой долг ей помочь. Любой ценой.
Заставляю себя говорить ровно:
— Что именно говорят врачи? Какие методы лечения они уже опробовали?
Отчим спокойно встает и опять подходит ко мне вплотную. От него пахнет чем-то противным, сладко-кислым, напоминающим подгнившие фрукты. В его близости я начинаю дрожать, почти задыхаться. В голове не укладывается, как такое красивое лицо может вызывать столь жгучие омерзение и страх, страх, страх до тошноты.
В голубых глазах застыло странное выражение.
Уверенная, наглая жадность. Они как будто утверждают: «Трепыхаться бессмысленно, пташка. Ты попалась. Ты моя.»
Жесткий рот произносит другое:
— Хочешь поговорить о матери? Поговорим. Позже. Живым нужно думать о живых.
— О живых? — взорвавшись от возмущения, перехожу на повышенный тон. — Мама жива и мы должны ей помочь! Надо найти других врачей. Вызвать из столицы самых лучших. Позови моих наставниц из школы. Думаю, тебе они не откажут, тем более во время каникул.
— Мы ей поможем, — обещает сир Фрёд.
— Обязательно поможем.
Пячусь от него, наступающего, подальше и утыкаюсь поясницей в оконную раму. В спину дует теплый ветер, доносится щебет птиц с соседних деревьев — оттуда веет призрачной свободой, и я с опаской выглядываю на улицу.
До земли далеко. Если упаду, то в лучшем случае сломаю ноги или руки. В худшем — шею.
Вздрагиваю всем телом, когда его потная ладонь ложится мне на запястье. В ужасе смотрю на нее, как на ядовитую гадюку. Пытаюсь стряхнуть, но вместо того, чтобы меня отпустить, он хватает второе запястье железными пальцами.
Ощупывает меня больным, похотливым взглядом и бормочет:
— Есть в тебе что-то неуловимое глазу. Вроде обычная девка. Даже не на что посмотреть, — он, чуть скривившись, опускает взгляд на мою грудь и тут же вновь буравит мне глаза. — Но стоит раз, всего лишь раз задержать взгляд на твоем лице, то все, пропал. Твой образ намертво вязнет в мыслях. Навязчиво лезет под кожу.
