Я помню, как вчера, не то что дни, а даже мельчайшие эпизоды войны. Я отлично запомнил тот день, когда охотился на артиллерийских наблюдателей, тело убитого итальянца, лежавшее на тропинке, ведущей от Дона к траншеям. Но, встречаясь с немногими бывшими однополчанами, выяснилось, что память все же меня нередко подводит. Начиная еще в девяностых годах писать воспоминания, я добросовестно изложил, как через пару дней я все же уложил гаубичного наблюдателя-офицера, а затем утопил лодку с итальянскими разведчиками, за что получил из рук командира полка свою первую награду, медаль «За отвагу».
— Нет, Федор, все происходило не так, — поправлял меня бывший напарник Веня Малышко. — Нам первые медали лишь в феврале сорок третьего вручали, а с разведчиками дело обстояло по-другому.
Артиллерия, установленная в лесу, рядом с рекой (в основном легкие «сорокапятки»), молчала. Для этих батарей открывать огонь было равносильно самоубийству. Их бы мгновенно засекли и уничтожили с высот. Неплохо давали прикурить минометчики, 82-миллиметровые «самовары» переносили с места на место, итальянцам их было трудно обнаружить.
Я помню, как одна из мин ударила в хранилище боеприпасов. Ахнуло крепко, взрыв на высоте взметнул в небо черный столб дыма. Обломки досок, сплющенные снарядные гильзы и осколки, падали в воду, отчетливо слышались крики.
С наблюдателями гаубичных батарей мне рассчитаться не удалось. Вместе с Малышко мы дежурили несколько дней, но тот окоп оставался пустым. Куда они переместились, я не смог определить.
Уже вовсю шла стрельба с обоих берегов, итальянцы высовывались очень осторожно. Все же в последующие дни я сумел уложить трех солдат или сержантов. Открыл счет и Веня Малышко.
В один из вечеров меня позвал к себе в землянку командир роты Чистяков. Там же сидели взводные Млечик Егоров, старшина, помкомвзвода Максим Усов. Отмечали какое-то событие или просто собрались расслабиться — не помню. Чистяков усадил меня рядом с собой, налил в кружку разбавленного спирта. Я поглядел на стол и невольно сглотнул слюну.
Дымилась картошка в мундире, крупными пластинками нарезали сало, стояли открытые банки с тушенкой."
"Дело в том, что наше питание в батальоне толком организовано не было. В дни, когда мы находились в засаде, кашу и хлеб для нас получали связисты. Воспринимая снайперов как приживальцев, сильно потеснивших их в землянке, они особенно не старались. Каша нам доставалась холодная, почти без мяса, хлеб, положенный на нары, к нашему возвращению черствел.
