Вынесли рано утром соседа, который получил четыре пули в грудь и два месяца находился между жизнью и смертью. Смерть победила его, хотя он тоже пытался есть и вставать с постели. Я долго смотрел на пустую кровать. Санитарка собрала в комок белье, принесла свежее. На подушке виднелись пятна крови, и я сказал ей, что подушку надо тоже сменить.
— Где их напасешься, подушек-то? Ты меньше по сторонам гляди. Сходил бы прогулялся, вон, погода какая хорошая стоит.
— Не могу. Сил нет.
— Шагай через «не могу».
Вскоре я начал ходить и гулял по школьному саду, где завязались крошечные яблоки, вишня.
Написал письмо матери. В июне меня наконец перевели в другую палату. Там тоже лежали легочные раненые, но уже оклемавшиеся после кризиса и воспалений. Кроме всего прочего, у меня определили сильный ушиб груди. Металлическая накладка приклада, пробитая и оторванная пулей, ударила, как молотком.
Курить всем запрещали, однако некоторые стреляли махорку или папиросы у других раненых. Врачи ругались и грозились сообщить комиссару госпиталя: «Специально смолишь, чтобы легкие подольше заживали!» Такое могли расценить как намеренное уклонение от фронта.
Ничего удивительного, насмотрелся здесь разного. Видел, как растирают раны всякой дрянью, после которой они снова открывались и долго не заживали. Как, давясь, глотали мыло и симулировали язву. Врачи ничего не говорили комиссару или особисту, но стукачей хватало. Кое-кого увозили, по слухам, отдавали под суд.
Однажды стал свидетелем, как мужик из нашей палаты курил самокрутки одну за другой.
Захлебывался дымом, кашлял, в уголках рта закипала розовая пена. Не выдержав, крикнул ему:
— Что ты делаешь? Помрешь ведь!
— Молчи, паря, — приложил он палец ко рту. — Не здесь, так на передке подыхать. Настучишь?
— Конечно, нет. Я тоже фронтовик
— Ну, иди тогда. Не мешай.
В саратовском госпитале я стал делать в книжке снайпера (самодельный блокнот из серой бумаги) первые записи о войне. Книжку уже проверял политработник, с любопытством просмотрел единички и сокращенные слова, обозначающие цели, которые уничтожил.
— Зря ты это пишешь, — сказал он, но блокнот вернул.
— Почему?
— А ты задумывался, почему вообще дневники нельзя вести? Чтобы не попали в руки врага.
Политработник тоже повоевал, и в глазах его читалось другое. Попади я в плен к немцам, меня бы ждала такая же судьба, как того сожженного снайпера из соседнего полка под городом Балаклея.
— Я в плен сдаваться не собираюсь. Знаю, что фашисты со снайперами делают.
