Не стоит заходить к нему, единственное верное решение сейчас — послать его к черту и с гордо поднятой головой уехать домой. Но ноги сами несут меня в его квартиру. Я нащупываю выключатель на стене и щелкаю им. Коридор озаряет яркий свет.
Входная дверь с грохотом закрывается. Я чувствую себя неуютно в этой квартире после того, что случилось вчера. Но страха перед Давидом нет. Отчего-то знаю наверняка, что без моего согласия и пальцем меня не тронет. Он, конечно, тот еще мудак, но принуждать девушку точно не станет.
— Вот и мой шарф, — тянусь к вешалке я, ощущая каждой клеточкой своего тела пристальное внимание со стороны Давида.
— Ты ведь не за этим сюда пришла.
Я поворачиваю голову в его сторону.
Он стоит у входа, прислонившись плечом к стене. В его глазах странный блеск, взгляда от меня не отводит. Следит за каждым моим движением, рассматривает с ног до головы.
— Ты прав, я пришла не за этим. На самом деле я хотела сказать, какой ты мудак, но ты слишком пьян, чтобы воспринимать нормально информацию.
Поэтому вернусь, пожалуй, завтра, когда ты протрезвеешь, — с издевкой произношу я, демонстрируя ряд белоснежных зубов.
— Я очень даже трезвый, потому давай говори. — Он наступает на меня, смотря исподлобья.
Я делаю шаг назад, натыкаюсь на стену и испуганно замираю. Давид останавливается рядом, упирается ладонями в стену и заключает меня в клетку из своих рук и тела.
Меня обдает жаром его дыхания вперемешку с горечью табака и алкоголя. Куда делась моя решительность? Почему стоит этому мужчине появиться рядом со мной, как я теряюсь и не могу нормально и слова связать?
— Почему молчишь? Давай же, Лер, говори, что хотела.
— Я пойду, отпусти, — дергаюсь я, но Давид не отпускает меня.
Наконец-то до меня доходит, насколько плохой идеей было приехать сюда. Еще и посреди ночи. Коленки подкашиваются от охватившего меня волнения, и если бы я не была зажата Давидом, то свалилась бы прямо на пол. Все это похоже на чертово дежавю. Вчера то же самое было.
— Тебе лучше догнать свою Алену, — сквозь зубы шиплю я, ударяя его кулаком в грудь.
Но она оказывается твердой, словно сталь, непробиваемой, как и ее хозяин. Моего удара Давид почти не чувствует.
— Ревнуешь? — хрипло спрашивает мужчина, склоняясь еще ближе к моему лицу, заглядывая прямо в глаза.
— Нисколько, — вру я севшим голосом.
Близость Леонова сбивает меня с толку, дезориентирует, пробивает стену моей холодности, рушит мою волю. Как же я ненавижу быть беспомощной перед кем-то.
