Я закрыл глаза, концентрируя всю свою «Искру» в одной точке, на кончике пальца.
Не сила. Точность. Короткий, резкий, как укол иглы, выброс энергии.
Щелк!
Звук был тихим, почти незаметным, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел.
— Получилось! — Фырк пулей выскочил из двери, подпрыгивая на месте от восторга. — Ура! Я взаимодействовал с материальным миром! Я открыл замок! Скоро смогу девчонок за булочки трогать!
— Только с моей помощью, — усмехнулся я, поворачивая ручку и открывая дверь.
— Зануда!
В кабинете пахло пылью, бумагой и дешевым кофе.
На столе, освещенном лунным светом из окна, лежали две папки. Одна — толстая, почти разваливающаяся, с надписью «Общий отчет. Муромский филиал».
Вторая — тонкая, в строгой синей обложке, без всяких надписей.
— Вот эта! — Фырк тут же указал на синюю. — Я видел, как этот очкастый статистик ее отдельно откладывал! Он над ней пыхтел последние два часа!
Я взял в руки синюю папку. Она была легкой, но казалась тяжелее свинца. Открыл первую страницу.
Пробежался глазами по строчкам, по датам, по заголовкам. И почувствовал, как внутри все холодеет.
Это было не просто несоответствие. Это был смертный приговор моей карьере. И, возможно, не только ей.
* * *Магистр Журавлев шел по гулким коридорам Муромской больницы, сжимая под мышкой тонкую синюю папку. Он чувствовал себя охотником, загоняющим зверя."
"Настроение было превосходным. Наконец-то. Наконец-то он прижмет этого выскочку, этого неконтролируемого подмастерье Разумовского.
Он специально пришел на разбирательство один, отослав Демидова и остальных под предлогом проверки финансовой отчетности.
Триумф — это блюдо, которое не хочется ни с кем делить. В небольшом совещательном кабинете уже собрались все вызванные.
Атмосфера была наэлектризована до предела. Анна Витальевна Кобрук сидела с идеально прямой спиной и лицом, высеченным из камня.
Рядом с ней — Киселев, перед которым лежала собственная пухлая папка с документами, готовый к бюрократической войне.
Чуть поодаль, сжав кулаки так, что побелели костяшки, сидел мастер-целитель Шаповалов.
И, возле него, — сам Разумовский. Молодой, невозмутимо спокойный, он смотрел прямо на дверь, встречая взгляд Журавлева без тени страха.
«Моя кость в горле, — подумал Журавлев, чувствуя, как внутри разгорается злорадное предвкушение. — Ну ничего. Сейчас ТЫ этой костью и подавишься».
Он прошел к столу и сел во главе, на единственное кресло с высокой спинкой, подчеркивая свой статус.
