Она не понимает, что если идешь, то нужно идти до конца. В любой ситуации. Особенно когда знаешь, что ты прав и правда на твоей стороне. Если бы Ушаков нас тогда поймал, он бы и слова не дал сказать. Таким людям нужно все доказывать делом.
— Знаете, Виолетта Архиповна, есть моменты, когда ты четко понимаешь — это твой шанс. Шанс спасти жизнь. Не чей-то другой, а именно твой. И если ты упустишь его из-за трусости, формальностей или желания подстраховаться — ты себе этого никогда не простишь. Будешь просыпаться по ночам и думать: «А что, если бы я тогда рискнул?».
Она кивнула.
— Я тоже это почувствовала. Всю эту безумную гонку у меня было стойкое ощущение правильности происходящего. Как будто мы делаем именно то, что должны.
Лифт приехал на третий этаж. Мы вышли.
— А ведь это и есть суть нашей работы — спасать жизни, — продолжила Пестрякова, пока мы шли по тихому коридору. — Мы иногда забываем об этом. Погрязаем в бумагах, отчетах, протоколах. Целительство превращается в конвейер — принял, назначил, выписал.
А сегодня…
Она улыбнулась.
— Сегодня вы вдохнули жизнь в эту рутину. Напомнили, зачем мы все здесь. У меня всегда все было по порядку, под контролем, строго по инструкции. Двенадцать лет одно и то же. Скучно, но спокойно, стабильно. А тут — адреналин, погоня, настоящее спасение! Как в кино про лекарей!
— Только в кино не показывают последствия, — усмехнулся я. — Магическое истощение, почти выгоревшие каналы, трясущиеся руки…
— Зато показывают героев. А вы сегодня — герой. Без всяких преувеличений.
Герой с невидимым бурундуком на плече и призрачной кошкой в свите. Специфический набор.
Фырк важно выпятил свою пушистую грудь.
— Слышал, двуногий? Ты герой! А я — верный спутник героя! Санчо Панса при Дон Кихоте! Ватсон при Холмсе!
Шипа, бесшумно шедшая рядом, фыркнула.
— Скорее Моська при слоне. Которая обделалась от страха, увидев меня.
— Я не обделался! Я произвел стратегическое отступление для перегруппировки сил!'
— Ага, со скоростью звука и мысленными воплями «Мамочка!»
— Тихо вы оба, — осадил их я.
Мы вошли в палату триста двенадцать.
Барон фон Штальберг сидел на кровати, полностью одетый — идеально завязанный костюм, галстук, даже блестящие запонки на манжетах.
Вероника находилась в кресле у окна, нервно теребя край своего вечернего платья. Атмосфера в комнате была наэлектризована ожиданием.
Как только я переступил порог, она вскочила."
"— Илья! Наконец-то! — она бросилась ко мне, ее глаза были полны тревоги.
