Это был совсем старик.
— Скажите, пожалуйста, куда ведет эта дорога? — спросила я.
Мы оба остановили своих лошадей, и теперь тот возница разглядывал меня, подслеповато щурясь."
"— В Шато-Тюренн, сударыня, — наконец хрипло ответил он.
Сначала я зацепилась за слово «сударыня» — очень уж необычным оно мне показалось. В наше время так могли обратиться разве что в шутку. Но старик, кажется, не шутил.
И только потом я сообразила, что именно сказал. Шато-Тюренн!!! Та самая деревня, о которой говорил нотариус Донской! Деревня, дом и участок в которой оставила мне мать!
Снова бешено заколотилось сердце.
— А далеко ли до нее, сударь? — я решила величать его также.
— Три четверти часа, пожалуй.
Продолжить дальнейший разговор я не решилась. Спроси я его, в какой стране я нахожусь, или в каком времени, боюсь, он точно принял бы меня за сумасшедшую. И я, поблагодарив его за ответ, направилась дальше, решив, что разберусь во всём уже там, в Шато-Тюренн.
Но первая проблема возникла, когда до деревни я еще не доехала.
Минут через десять впереди показалась развилка — более раскатанная дорога шла прямо, а менее заметная поворачивала вправо. Которая из них вела в Шато-Тюренн, я не имела понятия. И никакой вывески на развилке не было.
И прежде, чем я приняла какое-то решение, лошади сделали это за меня. Они повернули направо. Я решила с ними не спорить. Если в течение часа я не доберусь до деревни, то вернусь назад и на развилке выберу другой путь.
Но ехать целый час мне не потребовалось.
Не проехали мы и половины километра, как впереди показался дом. Вот только был он тут один, и никакой деревни, судя по всему, поблизости не было. Обнесенный частоколом огород, на котором росла картошка, да несколько хозяйственных построек — вот и всё, что тут было. А за частоколом высился лес — темный и страшный.
Кажется, я всё-таки выбрала не ту дорогу. Уже темнело, и в сгущающихся сумерках особенно мрачным показалась мне одинокая свеча, что горела в доме на окошке.
Я стала разворачивать лошадей, но сделать это на узкой дороге было непросто.
И когда они заржали, из дома вышла женщина лет тридцати. На ней были смешной чепец с оборками, длинное платье и светлый фартук.
— Мадемуазель Эльвира? — вдруг спросила она.
— Что? — не поверила услышанному я. Откуда она могла знать мое имя?
Она подошла поближе, всмотрелась в мое лицо.
— Вы же — мадемуазель Бриан?
А вот с этим было не поспорить. У моей матери была именно такая фамилия.
