— Не надо ничего говорить, пожалуйста, — я кладу указательный палец свободной руки на его губы, — просто сделай.
— Нет, — его дыхание тяжелеет, на лбу собираются морщинки. — Тебе рано пока, что на тебя нашло, малыш?
Я не слушаю его, не хочу, потому что передумаю, потому что сдам назад. А назад нельзя, совершенно точно нельзя, ведь ему надо, а значит и мне тоже. Это безумие какое-то, сумасшествие, но сейчас мне плевать на формальности, вообще на все плевать. Я просто хочу, чтобы он сдался, чтобы поддался соблазну, точно также, как поддалась я.
И я уверенна, я точно знаю, что несмотря ни на что, он будет осторожен.
— Еся, — он дергается, оторвав одну руку от постели, хватает меня за запястье, хочет отвести ладонь, а я не позволяю, лишь сильнее сжимаю его член. — Сумасшедшая моя девочка, тебе же больно будет.
Я не могу больше говорить и не хочу. Просто отрицательно мотаю головой.
— Мышка…
Простонав протяжно, он набрасывается на мои губы, и нет, не целует, а просто вгрызается, словно наказывает за то, что посмела ему перечить.
А мне плевать, потому что хорошо, от его такой несдержанности и похоти хорошо. Я только и могу, что беспрепятственно подставлять искусанные, должно быть, распухшие губы под его совсем нещадящие, жалящее поцелую. В следующую секунду Марк вновь издает стон, а меня простреливает острая боль, пронзающая тело.
— Мышка, что же ты такое творишь.
Он утыкается носом в мою шею, впивается в нее зубами, оставляя на ней очередную порцию меток.
Не двигается, себя сдерживает и меня бесит. Я чисто из вредности и, быть может, немного от злости, впиваюсь ногтями в его плечи, и сама двигаю тазом.
— Еся, блядь… — рычит угрожающе, а я улыбаюсь, как дура последняя, потому что он не удержался, поддался мне, моему напору.
— Просто продолжай.
— Еська, ты совершенно точно такая же чокнутая, как я.
Я слышу, как он тихо посмеивается, а потом, спустя долю секунды, начинает медленно двигаться.
— Блядь, девочка, ты даже не представляешь, какой это кайф быть в тебе.
— Марк, — шепчу, прижимаюсь к нему, хочу его чувствовать. Его всего. Каждую часть его тела. Он двигается медленно, размеренно, а я чувствую, как постепенно отступает боль, сменяясь чем-то необъяснимым, но таким знакомым. — Марк.
— Моя мышка, моя, блядь, какая же ты…
Он не договаривает, только дергается резко, перекатывается на спину и вот я уже лежу на его груди, плотно прижатая к горячему торсу.
