Ну как, будешь мне картель писать?
– И не подумаю, – сказал Ахиллес. – Извини уж…
– Да ладно. Если по таким пустякам картели отправлять и принимать, офицерский корпус Российской империи, того и гляди, наполовину поредеет… Но согласись без обид: ты мне, Ахиллушка, должен быть за вчерашнюю ночь чертовски благодарен с выставлением шампанского. Мараrole[65] так и обстоит! Не расскажи я тебе об отношении к тебе Ванды, не посоветуй посмотреть на нее как на женщину, один Бог знает, кончилось бы все так, как кончилось.
Ну, шампанского не надо, хоть спасибо мне скажи.
– Спасибо, – искренне сказал Ахиллес.
– Даже старому, уставшему от жизни цинику приятно иногда сделать доброе дело, – сказал Тимошин едва ли не растроганно. – А как ты, к примеру, относишься к моему предсказанию, что это – жена твоя будущая?
– Серьезнее некуда, – сказал Ахиллес.
– Ну вот, приятно видеть, что я не только кизлярку пить могу ведрами, но и предсказания удачные делать не хуже, прости Господи, за возможное святотатство, библейских пророков… – Он спросил совсем серьезно: – Вот только отдаст ли ее за тебя гонористый пан? Он, всему белому свету известно, отнюдь не миллионщик, но у тебя-то, с твоим жалованьем, и вовсе блоха в кармане, вошь на аркане… Может, увозом? Всегда помогу.
– Да нет, – сказал Ахиллес, пытаясь понять, к какому из двух Тимошиных следует обращаться. – Я, Жорж, наследство получил. Не столь уж и великое, но если я сейчас и беднее пана, то ненамного…
– Надо же, – сказал Тимошин, точнее, и правый, и левый, и оба чуть помрачнели.
– Дядюшка?
– Он самый.
– Жаль, – сказали оба Тимошина. – Добрый был вояка, от тебя же слышал. Так что выпьем за все сразу? И за вечную память полковнику Сабурову, и за наследство, и за жену твою будущую?
– Выпьем, – сказал Ахиллес.
Сначала выпили кизлярки под колбасу и остатки сыра с ломтем хлеба. Потом, когда закуска кончилась, выпили кизлярки, запивая лампопо.
Потом кончилось и лампопо, осталась одна кизлярка, но посылать денщика не за выпивкой, а за закуской, сказали Тимошины, – это пошлость. Ахиллес с ними согласился.
В результате он был доставлен Тимошиным – вновь объявившимся в единственном числе – к себе домой. Где совершил немалый подвиг – отказавшись от помощи и Тимошина, и Никодима, и выскочившего Артамошки, своими ногами дошел до флигеля и даже попал в дверь.
