Дверь наверху была чуть приоткрыта, и за ней стояла Ванда с подсвечником на три свечи в руке, в белом капоте[57], делавшем ее еще прекраснее. Из-за подсвечника целоваться было чуточку неудобно, но они справились. Потом Ванда взяла его за руку и повела по короткому коридору в кухню. Электричество сюда еще не добралось, но кухню освещал кенкет[58] – Лесневский старался следовать техническому прогрессу, насколько возможно.
Ванда смешливо фыркнула:
– Ничего, что я тебя принимаю в кухне, будто кухарка – пожарного? Понимаешь, столовая у нас на две дюжины персон, мы с тобой там выглядели бы смешно и даже нелепо…
– Пожалуй, – усмехнулся Ахиллес.
– Снимай саблю и присаживайся. Поспорить могу, ты сегодня еще не ужинал. Готовился предстать передо мной во всем великолепии, а? Ну вот видишь, какая я предусмотрительная. Как говорила моя бабушка, мужчину в первую очередь нужно накормить…
Он уселся за стол, накрытый на два прибора – не особенно роскошно, но и никак не убого. Ванда, присев напротив, пояснила:
– Куропатка – из имения дяди Казимира.
Он страстный охотник, почти всю землю отдал в аренду богатым мужикам из двух ближайших сел, но оставил себе две десятины, чтобы стрелять куропаток. Их там множество – никто, кроме дяди, их не беспокоит, и они привыкли не бояться…
– Тебе крылышко или ножку? – Ахиллес взялся за серебряный нож с незатейливым гербом Лесневского, оленем с короной на шее. Он еще в Красноярске познакомился с этой традицией поляков – чем проще герб, тем он древнее.
– Нет, я, с твоего позволения, только рыбу. – Она положила себе на блюдечко несколько ломтиков тонко нарезанного белужьего бока. – Сегодня же пятница, католикам мяса не полагается…
– Да, я и забыл… – сказал Ахиллес.
Ванда смешливо прищурилась:
– А вам, православным, не полагается еще и в среду, верно? Только незаметно что-то, чтобы вы соблюдали посты…
– Вот такой уж я нерадивый православный, – сказал Ахиллес.
– Признаться по секрету, я тоже довольно нерадивая католичка, но в костел хожу и пост стараюсь соблюдать… Не будем так уж рьяно следовать застольному этикету, хорошо? Мне к рыбе полагается белое столовое вино, а тебе к дичи – сладкое десертное, но мы ведь не на торжественном обеде у его сиятельства… Поэтому я подумала и принесла из погреба настоящее токайское.
Она вынула из бутылки серебряную фигурную пробку, наклонила горлышко над бокалом Ахиллеса и наполнила его почти до краев. Себе плеснула едва ли не на донышко.
