"
"Они прошли еще немного в глубь сада, музыка осталась позади, и за одним из легких летних павильонов Ванда решительно свернула направо с мощеной тропинки. Однако там имелась и другая тропинка, протоптанная в высокой траве так, что не заметить ее было трудно. Ванда уверенно шагала по ней, увлекая за собой Ахиллеса. Это было что-то вроде длинного, извилистого туннеля посреди густо стоявших деревьев и высоких зарослей кустов. Музыка отдалилась и была едва слышна, они и в самом деле углубились в некие дебри, о которых Ахиллес и представления не имел, никогда не забредая в эту часть сада.
Перед одним из поворотов Ванда неожиданно остановилась, достала из небольшого бархатного ридикюльчика носовой платок, белоснежный, обшитый широкой полосой кружев. И решительным движением насадила его на острый длинный сучок. Присмотревшись, Ахиллес увидел, что это, собственно говоря, не сучок, а колышек, тонкий и острый. Кто-то старательно поработал над ним перочинным ножом. Что-то такое ему смутно вспомнилось – кажется, Бергер рассказывал…
– И что все это значит? – спросил он.
– Совершенно в духе индейских следопытов Купера…
Ванда повернула к нему прелестное личико, ставшее вдруг очень серьезным:
– Это такое укромное убежище, Ахиллес Петрович. О нем не все знают, но посвященным прекрасно известно: если на сучке красуется дамский платочек… или хотя бы клочок бумаги, никто уж не нарушит уединения пары, это считается крайне дурным тоном… Ну вот, мы и пришли.
– Значит, вы здесь уже бывали? – спросил Ахиллес, и ему стало неприятно от этой мысли.
– Честное слово, я здесь впервые, – лукаво покосилась на него Ванда. – Ахиллес Петрович, вы и представления не имеете, скольким благонравным девицам известно о местах, не имеющих к ним никакого отношения… Мне рассказали подруги – и об этом местечке, и об условном знаке…
Они и в самом деле оказались в нешуточной чащобе, на полянке диаметром аршин пять, плотно окруженной стеной деревьев и высоким, чуть ли не в рост человека, дикорастущим кустом меж ними.
Звуки из сада сюда не долетали совершенно, даже далекая музыка больше не слышалась.
– И что же теперь? – спросил Ахиллес.
У него зародились определенные подозрения – но он боялся им верить: первая красавица гимназии, по мнению некоторых, первая расцветающая красавица города, с некоторых пор всерьез будоражившая его мысли и даже несколько раз снившаяся по ночам.
