Чтобы хоть издали посмотреть, не смея подойти, коснуться.
Ах, как терзалась целительница, что засомневалась тогда, перед креффами! И еще больше ненавидела себя за те слова, которые в сердцах бросила в лицо ратоборцу, когда он уезжал злой и надменный: ""Да какой толк от любви твоей? От нее одна беда да глупость. А Цитадель ни того, ни другого не прощает!""
Сказала — и лишь когда слова упали в волглый воздух пасмурного утра, осознала, что произнесла, в чем обвинила. Единственного. Лучшего."
"Но даже пуще этих слов жег Майрико стыд.
Стыд за то, что, злясь на Клесха, она однажды впустила в свой покойчик другого — чужого, нелюбимого.
Чего греха таить, многие после изгнания молодого обережника из Цитадели стучались в ее комнатушку. Но ни разу лекарка не открыла дверь. А однажды, по весне, тоска вдруг сменилась злостью. Злостью, что его нет рядом, что он, вероятно, забыл ее, что живет и не знает, как она скулит по ночам, уткнувшись лицом в сенник.
Вот тогда решила: хватит! Хватит рвать себе душу. Как каленым железом нужно выжечь эту глупую любовь.
Выжечь объятьями другого. И когда однажды ночью к ней постучался Руста, она отворила… Да только под жадными ласками мужчины лежала как неживая. Стылая. Словно окоченевшая. И кровь в жилах не закипала, как закипала всегда, стоило только Клесху прикоснуться. Молодой крефф почувствовал это. Выругался и зло выдохнул:
— Мертвого любить — и то, поди, приятнее!
Скатившись с лавки, Руста надел порты, подхватил рубаху и вышел.
А Майрико только под утро вышла из оцепенения.
И много лет корила себя за то, что позволила злости взять верх над сердцем.
Горькой была ее доля. Клесх как гниль дурную отрубил от себя бывшую любовь. Не замечал словно. Не тосковал. Не сожалел. Когда он, спустя столько лет, вдруг обнял ее, казалось, сердце от счастья зайдется и остановится! Но ушатом холодной воды обрушилось: ""Я тебе больше не могу доверять"".
Ответить было нечего. Вина ее велика. Но ведь сказал однажды, что любит! Своей назвал!
Одним махом целительница сгребла мази и притирки обратно в переметную суму.
А, может, швырнуть в огонь? На что, для кого ей прихорашиваться? Нет у нее другого. И не будет. А тот, который рядом… любить его — мука великая. Только ведь без муки этой и жизни нет. Целительница судорожно вздохнула и прикрыла глаза.
Жила еще у нее в душе глупая надежда на то, что однажды Клесх простит. Совсем простит. Не сможет не простить. Она не позволит. Пусть хоть всю жизнь виноватиться придется. Нет в ней гордости.
