Руська носился кругами, без опаски совал нос куда ни попадя, и заливисто хохотал, если доводилось споткнуться и упасть, зацепившись ногой за корягу или торчащую из земли кочку. А сестра неведомым чутьем понимала — нет в нем страха. И в который раз думала: права ли была, что жилу затворила, лишила естества, данного природой?
А Русай ни о чем не думал. Ему просто было радостно от того, что сестра рядом. И хотелось стать таким, как она: ничего не бояться, ходить, где хочет и когда хочет. Спать под открытым небом и смотреть на звезды.
Стыдно сказать, но в первую ночь он долго лежал без сна и смотрел на мерцающие высоко в небе огоньки.
— Лесан, а возьми меня с собой в Цитадель? — просил Руська."
"— Нет. В Крепость только тех берут, в ком Дар горит, а у тебя его нет, — соврала — и так на душе муторно стало!
Видела же, как горят глаза мальчишки, как тянется он к ратному делу.
— Может, ты его не видишь? — Паренек не терял надежды.
— Прости, — теплая рука потрепала светлые вихры, — нет в тебе Силы.
— Все равно ратоборцем стану, — упрямо шмыгнул носом братец.
— Подрасти сначала, — засмеялась девушка. — А пока пойдем посмотрим лог. Проверить хочу, волколаки не ходят ли тропой тамошней.
День они гуляли по лесу. Целую ночь говорили. Впервые за все время, что Лесана отдыхала в веси, было ей хорошо и спокойно. Рядом находился тот, кто ее принял, по-детски безоглядно, всем сердцем. Не сторонился, не боялся.
— Лесан, а ты по дому сильно скучаешь? — уже когда начало светать, вдруг спросил молодший, позевывая.
— Сильно, — обняв брата, прошептала, зарываясь носом в вихрастую мальчишечью макушку, девушка.
14
Уезжала она на следующий день. Мать собрала в заплечник еды, сунула в кузовок вареную курицу, дикого лука, теплых масленых лепешек, прошлогодних соленых грибов. Прощались во дворе. Провожать себя до околицы Лесана не позволила.
Млада тихонько плакала, Юрдон неловко переступал с ноги на ногу, не зная, что сказать. Стояна виновато отводила глаза: теперь — за несколько мгновений до разлуки — ей было стыдно, что стеснялась сестры.
Елька шмыгала и терла глаза, жалея всех: Лесану, которая все равно казалась незнакомой и чужой, мать, отца, Стояну и даже Руську, держащегося изо всех сил, чтобы не зареветь.
— Ну, не поминайте лихом; глядишь, приеду через год-другой, — Лесана легко забросила себя в седло и стронула лошадь с места.
За спиной заскрипели ворота. На душе было светло. Ни сожаления, ни грусти.
Она уехала, так и не обернувшись.
