Аж круги черные вокруг глаз… поди, и не спишь из-за меня?
Наузник отмахивался и уходил, а она забывалась тяжелым сном, но еще долго улыбалась сквозь смутную дрему. Потом настои и отвары помогли, девка пошла на поправку. Прозрачной стала, от слабости шаталась, но едва подняться смогла — потащилась в мертвецкую.
Донатос как увидел ее в своей мятой рубахе, разутую, переступающую с ноги на ногу на ледяном каменном полу, так лицом почернел:
— Ты чего тут делаешь? А ну, мигом в лекарскую — и лежать, пока Ихтор не отпустит! Зря на тебя травы изводили, чтобы сызнова околеть задумала? А ну, бегом!
Глупая спала с лица и попятилась.
— Свет ты мой ясный, — прошептала она. — Не ругайся, не ругайся на меня, ухожу уже.
— Хлюд, проводи, — кивнул крефф одному из старших выучей. — А то грохнется где-нибудь на всходе, еще и кости переломает.
Парень понятливо кивнул и отправился следом за скаженной.
Наузник же повернулся к послушникам:
— Ну, чего по сторонам зеваете? Сюда глядите…
Так все и установилось.
Светла пила отвары, а как окрепла, вновь взялась таскаться всюду за колдуном, словно привязанная. Донатос уже был близок к тому, чтобы отправить ее с глаз долой хоть во Встрешниковы Хляби, да только из-за распутицы обозы в Цитадель не приезжали. И дура-девка шмыгала по пятам за обережником и донимала заботами, пока ему это не надоело окончательно.
Крефф тогда велел молодшим послушникам обшарить всю Цитадель и набрать в лукошко старых пуговиц, обрезков ткани, треснувших бусин и перьев из сорочатника.
А потом все это богатство сунул юродивой в руки:
— На вот. Сиди, забавляйся, а мне не мешай!
С тех пор так и повелось, Светла приходила в мертвецкую или в покойницкую, садилась в уголок, доставала свои нехитрые сокровища и перебирала их, что-то мурлыча под нос. Надо сказать, сделалась блаженная спокойнее и тише, перестала метаться и липнуть к колдуну со всякой ерундой. Он был рядом и лишь того, как оказалось, ей и было нужно.
Как наступили первые предзимки, и размокшую от дождей землю стало по утрам прихватывать крепким ледком, Донатос отправил старшего послушника к Нурлисе, чтобы бабка сыскала для дуры какую-никакую одежу. Прижимистая старуха вдруг расщедрилась. Пожаловала старый заячий полушубок, залатанную душегрейку, вязаные чулки и валяные сапожки."
"Светле-то, конечно, дури хватило отмахнуться от подношений и стрекать по двору в одной рубахе да платке.
