Маленький отряд едва двигался: еле ковыляла с березовым костылем обезножевшая Нелюба, дети тоже устали и висли на руках у взрослых, лошадь, не привыкшая таскать груженые телеги, брела, с трудом переставляя ноги…
Когда над лесом начали сгущаться сумерки, люди с облегчением остановились на ночлег. За день пути они так устали, оголодали и измучились, что теперь их не страшили даже Ходящие. Ну, умрут. Ну и что?
— Майрико… — тихо звала Дарина. — Майрико…
Думала, не очнется. Но нет, длинные ресницы затрепетали, поползли вверх.
Бессмысленный взгляд скользнул по лицу склонившейся женщины.
— Ночь? — едва слышно спросила целительница.
— Ночь.
— Подними меня.
Вдвоем с Будивоем они держали ее за плечи, когда обережница обходила их маленький ночлег по кругу, тянула ножом черту, выдавливала с изрезанной руки кровь, бормотала слова заговора. Потом мужчина на руках отнес ее к костру — туда, где уже настелили лежанку.
Дарина пристроила голову лекарки у себя на коленях и смотрела полными слез глазами на тонкое бледное лицо, черты которого медленно, но неумолимо менялись, становясь резче, острее, безжизненнее.
— Цитадель… далеко еще. Меня тут оставьте… Там, в заплечнике, мешочек белый. В нем трава. Присыплешь меня — звери не тронут… Вы же быстро идите. Как сможете. Если поторопитесь… успеете… до темноты… Прямо вам…"
"Ее голос слабел. Дарина гладила короткие светлые волосы и по щекам катились слезы. Никогда прежде она не видела, чтобы умирали с таким мужеством, с таким… равнодушием к смерти.
— Живи… — шептала она обережнице. — Живи…
Хотелось крикнуть: ""Не ради нас живи! Просто… живи!"" Молодая. Красивая. Ведь ждет же кто-то. Кто-то любит. Как оставишь, как бросишь?
Что за долю такую они унаследовали горькую?!
Спустя пол-оборота целительница очнулась от забытья и попросила шепотом:
— Найди… бересты… полоску. Грамотку напишу.
Когда ей принесли лист бересты размером с ладонь, лекарка села и кончиком ножа взялась что-то царапать на теплой гладкой поверхности.
Иногда она замирала, уткнувшись вспотевшим лбом в колени: видимо, боролась с дурнотой. Нож несколько раз выпадал из ослабшей руки, но колдунья переводила дыханье и снова бралась за письмо. Наконец, кое-как закончила и протянула грамотку Дарине:
— Отдашь Главе… там про деревню вашу — как и что… знать должны… — и упала обессиленная обратно на овчину.
