Саше в одну руку ставят капельницу, в другую – переливают кровь.
В операционной атмосфера напряженная, но в то же время слаженная. Никто не показывает эмоций, все знают, что делать. Анестезиолог закрывает мне лицо Саши, я не вижу даже в сознании ли она и что с ней. Но свисающая бесчувственная кисть все не дает мне покоя.
Я бы вышел сейчас, поддержал ее, обнял эти пальчики, согрел, но боюсь, что только навредить могу.
Это все равно, что врач придет в суд и возьмет на себя работу адвоката.
Я складываю ладони как в молитве и прижимаю их к губам.
Девочка моя, живи. Ты мне так нужна. Я так много не успел тебе сказать. Не может все быть зря. И дочки твои ждут тебя."
"Я перевожу взгляд на наших малышек. Вспоминаю, как первый раз коснулся Сашиного живота, как почувствовал пинок. Они как будто ругали меня, что я так долго не появлялся. А мог ведь никогда и не испытать этого, не запомнить, если бы вернулся позже.
Сейчас они такие крохотные, слабые, беспомощные. Такие, что… хочется заботиться о них.
Хоть о ком-то в этой жизни заботиться, а не только о себе.
Я представляю, как держу на руках троих. Как вожу в сад, в школу. Гордыня не лучшее качество, но я капец как горд и похвастался бы всему миру.
Но папа – это не половина, даже не треть сейчас, для них весь мир сейчас мама. Больше всех в жизни им нужна она. И мне тоже.
Смотрю на отца и Валеру снова. Они же не допустят, чтобы с Сашей что-то случилось? Они делали такие операции не один раз. Знают же все, профессионалы.
Врачи о чем-то переговариваются и приборы вдруг затихают.
Повисает напряжение. Я внутренне сжимаюсь, не понимаю. Это хорошо или плохо. Где дефибрилляторы? Почему никто не действует? Чего ждут?
Валера, как специально, не смотрит. Сашина рука уже лежит на столе. Но не понятно, она сама ее подняла или врач положил.
В легких жжет. Я не дышал все это время.
Это все длится бесконечно. Когда-то же должно все закончиться?
Возле детей какое-то движение. Возле той, второй девочки, собираются два врача. Надевают ей маску, берут на руки, снова что-то проверяют, если она и плачет, то совсем тихо, не так, как две другие.
Как крольчонок маленький.
Я представляю нас через пять лет, через десять, через пятнадцать. Как она придет ко мне, сядет на коленки, как маленькая, и скажет: “Папочка, ты у меня самый лучший”.
В горле сводит болью, а большим и указательным пальцем провожу по уголкам губ. Цель на ближайшие пятнадцать лет себе поставил.
Сжимаю кулаки и подношу к губам.
