Иногда даже подставлял лобастую голову, немного щекоча руки колкими обломками усов.
Поначалу Тимофей приходил к Чернышову один, стараясь затеряться где-нибудь в темном углу, чтобы его никто не заметил. Через несколько дней они заявились уже с котом, что никого не напрягло – ну, ходят два покалеченных вместе, и пусть ходят.
Естественно, мальчишку никто не трогал, только убедились, что он не врет. Но и отправить из лагеря не могли: погодные условия ухудшились, дороги окончательно развезло, а на «вертушке» слишком опасно – в паре десятков километров буквально накануне одну уже сбили.
Понятно, что дело почти повседневное, но рисковать техникой отцам-командирам не хотелось.
Чернышова с Максимом развели по разным помещениям, наверное, чтобы никуда ещё на пару не вляпались, поэтому Сашка, когда более-менее пришел в себя, начал дохнуть от тоски. Глаза болели от света и мелькания, так что ни о каком телеке и чтении и речь не шла. А поломанные ребра и сотрясенные мозги временно поставили крест на любом активном движении.
Да что там говорить, если он и сортир-то шел по стенке, мучаясь головной болью и временами накатывающей тошнотой.
Поэтому, когда пацан пришел первый раз, не то, чтобы обрадовался, но и не расстроился – какая-никакая, а компания. Правда, Тимофей был молчаливым, разве что внимательно осматривался, как будто зрительно все ощупывал, запоминал… И мгновенно отводил глаза, стоило только встретиться с кем-нибудь взглядами. Сашку это тоже устраивало, для того, чтобы вести беседы было слишком хреново, а тут все же живая душа рядом.
Но тоже иногда поглядывал на мальчишку, когда тот был слишком чем-то увлечен, чтобы это заметить.
Первое, на что Чернышов обратил внимание, была чистая повязка на руке. Вместо стоявших колом тряпок теперь кисть опоясывал плотный слой бинта. Хотя заметить это было непросто – Тимофей постоянно пытался спрятать руку за спину или в карман куртки, которая была ему велика на несколько размеров. Так оно и понятно, тут на детей камуфляж никто не запасал…
Сашка ни о чем пацана не расспрашивал – самому бы понять, что теперь делать.
Не то пугают, не то действительно под статью подведут, и тогда - здравствуй, штрафбат, в котором тут долго не живут. Наверное, именно поэтому однажды, когда Чернышов делал вид, что дремлет, иногда морщась от боли во всем теле, Тимофей заговорил. Тихо и немного невнятно, да и рассказывал, наверное, больше для себя, чем для Сашки.
