Ровно за секунду до того, как её лопатки оказались прижаты к стене, а мужские ладони смяли платье, потянув Ларису вверх. Вот теперь возражать она точно не собиралась, с тем же нетерпением и голодом рванувшись навстречу. Жадно принимая каждую ласку, каждое движение его губ, впиваясь пальцами в напряженные плечи и комкая ткань футболки. Даже немного жаль, что он изменил привычным рубашкам – можно было бы просто дернуть полы, если не расстегивая, то отрывая пуговицы. Но отодвинуться хоть на миллиметр, чтобы стянуть эластичную ткань через голову, было немыслимо.
Как и просто хоть на секунду остановиться, прекратить прижиматься к жесткому телу, придавившему к такой неудобной, но позволяющей сохранять хоть какое-то равновесие опоре.
Но он сам отстранился, и не успела Лара запротестовать, подхватил под бедра, не давая коснуться ногами пола. За перемещением она не следила, занятая куда как более важным делом, исследуя пальцами его плечи и спину. Проследила тяжи напряженных мышц, чуть надавливая и шалея от ощущения скрытой силы, перекатывающейся под горячей кожей.
От того, что своими касаниями могла этой силой управлять, заставлять судорожно сокращаться.
Так и оставшиеся с прошлого вечера задернутыми занавески создавали тот полумрак, который не столько скрывает, сколько подчеркивает. В нем её бледная кожа практически светилась, и Чернышов замер, любуясь контрастом этого свечения на фоне рассыпавшихся по плечам рыжеватых волос. Наполовину расстегнутое платье сползло с плеча, чью плавную линию нарушал росчерк бретели.
Лариса подалась вперед, одним гибким движением сбрасывая мешающееся платье, и остановилась совсем рядом, стараясь выровнять дыхание и просто на секунду прийти в себя. И тут же забросила эту явно провальную затею, повинуясь резкому движению его рук, приникая всем телом. Контраст между донельзя чувствительной кожей, чисто условно прикрытой кружевом белья, и грубоватой ткани его джинсов, был почти болезненным. Но и отодвинуться никак нельзя, пусть каждое малейшее касание вызывало внутреннюю дрожь, и приходилось плотнее сжимать губы, чтобы не застонать вслух.
Хотя…"
"Совсем скоро она забыла об этой никому не нужной сдержанности, да и трудно помнить о всяких глупостях, когда от полноты ощущений становится плевать на любые условности. Зато жизненно важным казалось прижиматься так, чтобы почти до боли. Выгибаться и от каждого движения его рук, и от собственной невозможности ни на секунду оторваться от жадных губ.
