Я ведь его по Сахалину знаю. Папаша его в каторге сидел, там его и зарезали, к слову будет сказать…
— За что?
— А за борзость. Казацкого сословия был папаша, много о себе представлял. Я-де урядником был, у меня мядаль за китайский поход… С хунхузами сцепился. А хунхузы — такой народ, с ними в каторге никто не связывался. И зарезали бывшего урядника.
— Понятно. А что сын, он тоже в тюрьме сидел?
Кувалда пожал плечами:
— Может, и сидел. Опосля. Там, на Сахалине, он был еще малолетний. Ну, пристроили парня к делу, там всем применение найдут.
Наводчиком стал, на стреме стоял. Оталец[22], одним словом.
Сыщик стал задавать уточняющие вопросы:
— Это было перед войной с японцами?
— Ага.
— В каком округе?
— Да в Александровском посту, в самой сахалинской, стало быть, столице.
— Отца зарезали, а сын сделался отальцом… Сколько годов ему тогда было?
Бандит задумался:
— Дык… двенадцать, надо полагать. Может, тринадцать.
— Где он жил? При матери?
— Не, ваше высокородие, матери уже не было, сирота был Христосик.
Жил в приюте, а воровать ходил в Ново-Михайловку, там их шайка квартировала.
— Кто атаманил, не помнишь?
— Такого детину рази забудешь! Большой Пантелей шел за атамана. Фигура, маз первый сорт, без малого «иван».
Азвестопуло хотел что-то спросить, но статский советник посмотрел на него так свирепо, что у грека язык прилип к нёбу.
— А фамилия какая у Христосика?
— Фамилия? Почтарев. А по имени Тертий.
Лыков нащупывал нужную нить разговора, понимая, что уголовный вот-вот замкнется и перестанет давать показания.
— А что стало с Тертием, когда пришли японцы?
— Дык, знамо что… Два приюта числились на Сахалине, для мальцов и для девчонок. Власти оба и бросили, когда драпали. Японцы их, баяли, в Петербург отправили, сжалились над детишками.
— Когда же Христосик превратился в Чуму? Ты его недавно встречал? Здесь, в городе?
Кувалда заерзал, происходящее явно перестало ему нравиться:
— Не встречал, а разговор об нем был.
— С кем разговор?
— Да не помню я. Спьяну баяли.
— Агафон, не ври. Доскажи, что тебе известно, и в камеру пойдешь. О твоем признании никто не узнает, я его в протокол не внесу.
Малясов только хмыкнул. Статский советник вынул из бумажника два червонца и помахал ими перед носом арестанта:
— Видал? Сейчас впишем в опись изъятых вещей, будут твои по закону.
— Вписывайте! — оживился задержанный.
— Азвестопуло, бегом за описью, — приказал Лыков.
