— Если бы только они диагностировали рак раньше, хотя бы на несколько месяцев… может быть, она была бы сейчас тут. Может быть, операция и химиотерапия помогли бы. И я… мне всегда хорошо давались естественные науки, поэтому я подумала, что меньшее, что я могу сделать, — это…
Адам несколько секунд рылся в кармане, а потом протянул ей бумажный платочек. Оливия в замешательстве уставилась на него, пока не поняла, что щеки у нее почему-то влажные.
Ох.
— Адам, ты предлагаешь мне использованный платок?
— Я… может быть.
— Он сжал губы. — Я запаниковал.
Она хихикнула сквозь слезы, принимая его грязный платочек, чтобы высморкаться. В конце концов, они дважды целовались. Почему бы не поделиться друг с другом соплями?
— Прошу прощения. Обычно я не такая.
— Какая?
— Плаксивая. Я… Я не должна была говорить об этом.
— Почему?
— Потому.
Было сложно объяснить смесь боли и нежности, всегда всплывавшую на поверхность, когда она говорила о матери. Вот почему она почти никогда не рассказывала об этом, и вот почему так ненавидела рак.
Он не только лишил ее человека, которого она любила больше всего на свете, но и придал привкус горечи счастливейшим воспоминаниям ее жизни.
— Я становлюсь плаксивой.
Адам улыбнулся.
— Оливия, ты можешь говорить об этом. И тебе стоит позволять себе быть плаксивой.
У нее было ощущение, что он не просто так это сказал. Что она может говорить о своей маме, сколько захочет, и он будет внимательно слушать каждую секунду ее рассказа. Хотя она не была уверена, что готова к этому.
Поэтому она пожала плечами, меняя тему.
— Как бы то ни было, теперь я тут. Люблю работу в лаборатории и едва справляюсь со всем остальным: тезисы, конференции, общение. Учеба. Отклоненные заявки на гранты. — Оливия показала рукой на Адама. — Проваленные предзащиты.
— Твой коллега по лаборатории все еще злится на тебя?
Оливия отмахнулась.
— Он от меня не в восторге, но это нормально. Это пройдет. — Она закусила губу. — Извини за тот вечер. Я тебе нагрубила. Ты имел полное право разозлиться.
Адам покачал головой.
— Все в порядке. Я понимаю, почему ты так отреагировала.
— А я понимаю, о чем ты говорил. О нежелании формировать новое поколение дерьмовых ученых-миллениалов.
— Кажется, я ни разу не сказал «дерьмовые ученые-миллениалы».
— Но чтобы ты знал, я все еще считаю, что тебе не нужно быть таким резким, когда ты даешь отзыв. Мы понимаем суть сказанного, даже если говорить вежливо.
Он долго смотрел на нее. Потом коротко кивнул.
— Я учту.
