– Умру теперь спокойно, – прошептала Ирина, – господь-то добр, послал мне счастье! Послал! Ты же меня сейчас простишь, простишь, простишь…
Руки Маловой продолжали висеть в воздухе, мне стало плохо, и тут глупая Полина, наверное, подумав, что я не решаюсь приникнуть к материнской груди, толкнула меня в спину. Я покачнулась и попала в объятия больной.
– Ты меня простила, – зашептала Ирина, – любимая доченька! Все такая же, маленькая, худенькая…
Нервные пальцы начали гладить меня по голове."
"– Волосы остригла, – констатировала Малова, – хотя мы же с тобой так долго не виделись! Здравствуй, родная.
Знаешь, я наконец-то впервые за столько лет счастлива!
И что оставалось делать? Вырваться из судорожных объятий несчастной женщины и заявить: «Я не ваша дочь. Монашки так и не сумели ее найти. Умирайте с осознанием того, что вам никогда не помириться с родным ребенком»?
Не знаю, как вы, а я оказалась в этой ситуации неспособной на честность и с огромным трудом выдавила из себя:
– Здравствуйте… то есть здравствуй!
– Детонька, – всхлипнула Ирина, – я так давно не слышала твой голос! Забыла его совсем.
– Я охрипла слегка, – быстро добавила я, – кха, кха. Уж извини, простуженной приехала.
– Только тебя я ждала, чтобы умереть, – прошептала Ирина, – вот обнимаю и чувствую, ты это, ты! Отчего не хочешь назвать меня мамой?
– Здравствуй, мама, – выдавила я из себя, фраза далась мне нелегко.
Я никого до сих пор никогда не называла матерью.[5]
Ирина внезапно села.
– Слушай меня! Я виновата очень, но совсем не в том, в чем ты меня подозревала.
По моей спине пробежал легкий ветерок, я обернулась и поняла, что мы с Ириной находимся в палате одни. Полина, сообразив, что Малова сейчас станет исповедоваться перед дочерью, деликатно удалилась.
– Слушай меня, – повторила Ирина, – сядь спокойно, мне надо душу освободить и тебе все объяснить. Когда основные события разворачивались, я молчала, права не имела рта раскрыть, а потом… Ладно, начинаю.
Я затаилась на краю кровати, а Ирина, крепко вцепившись в мою ладонь, начала связный рассказ, наверное, больная не раз обдумывала свою беседу с дочерью, потому что речь ее текла без запинки.
– Уж не знаю, кто наболтал тебе, что ты являешься дочерью Марка Матвеевича, – неожиданно твердым голосом завела Ирина, – может, ты с Вероникой Локтевой пообщалась? Вот уж кто ревнивицей была, она меня ненавидела, ну, да я все расскажу по порядку.
