Мадам Дютен пожала мне руку и угостила кофе с коньяком. Мохамед поинтересовался:
– Ты не замолвил за меня словечко?
– Это дело коменданта. Дал же он тебе карабин? Видимо, собирается выхлопотать тебе прощение.
Крестная мать Лизетты пробормотала:
– Эти люди с Руаяля не на шутку напуганы.
– Ха! Им проще простого сказать, что на Сен-Жозефе произошел мятеж. О нем, видите ли, знали все, кроме вашего мужа.
– Папийон, я все слышала. Насколько я понимаю, вы на нашей стороне.
– Правильно, мадам Дютен.
Дверь открылась.
– Входите, Папийон, – сказал надзиратель.
– Садитесь, Папийон, – предложил комендант Руаяля. – Мы обсудили вопрос и пришли к единодушному заключению, что вы правы: не было никакого мятежа . Трое известных ссыльных решили покончить с собой, но сначала хотели убить как можно больше людей. С завтрашнего дня жизнь войдет в свою обычную колею. Сегодня ночью месье Филиссари переводится на Руаяль. С ним мы сами разберемся, это наша забота, поэтому здесь мы не просим вашего содействия.
А в остальном мы надеемся, что вы сдержите свое слово.
– Можете на меня положиться. До свидания.
– Мохамед и вы, двое инспекторов, отведите Папийона в его корпус. Приведите Филиссари: он едет с нами на Руаяль.
На обратном пути я высказал Мохамеду свою надежду, что он покинет остров свободным человеком. Он поблагодарил меня.
– Послушай, а чего багры хотели от тебя? – спросили меня в корпусе. Без обиняков в полной тишине я точно, слово в слово, передал смысл того, что произошло.
– Если кто-то не согласен или хочет возразить против моего способа обращения с баграми, направленного на общее благо, пусть выскажется.
Все ответили, что согласны.
– Ты думаешь, они поверили, что больше никто не был замешан в этом деле?
– Думаю, что нет. Но если им не хочется загреметь на дно, то уж лучше поверить. И если мы не желаем себе неприятностей, нам тоже надо поверить.
На следующий день в семь утра опустели все штрафные изоляторы. А в них было упрятано не менее ста двадцати человек.
Никого не погнали на работу, все здания были открыты, а двор заполнился заключенными, свободно расхаживавшими по нему: курили, разговаривали, сидя в тени или на солнце, по собственному усмотрению. Нистона отправили в больницу. Карбоньери сообщил мне, что на дверях восьмидесяти или целой сотни камер-изоляторов уже не красовался ярлык: «Подозревается в соучастии в мятеже»."
"Оказавшись снова все вместе, мы наконец узнали, что произошло на самом деле.
