В тот день Жан Карбоньери не вышел на работу. Он подошел ко мне, бледный как полотно, несмотря на загар, и едва слышно произнес:
– Это мятеж, Папи.
Очень холодно я произнес:
– Какой мятеж? Не знаю ни о каком мятеже.
Стрельба продолжалась. В камеру вошел Пьерро Придурок.
– Мятеж, но, кажется, не удался. Падлы! Суки! Маньяки! Папийон, вынимай нож. Надо продаться подороже, прежде чем нас прикончат.
– Да, – вставил Карбоньери, – убьем побольше.
Шиссилья́ выхватил бритву. У каждого в руке блеснуло лезвие ножа.
– Не будьте дураками! Сколько нас здесь?
– Девять.
– Бросьте ножи, вот вы, семеро. Убью первого, кто вздумает угрожать хоть одному багру. Не хочу, чтобы меня застрелили в этой вшивой комнате, как кролика. Вот ты замешан в этом деле?
– Нет.
– А ты?
– Тоже нет.
– А ты?
– Знать ничего не знал.
– Вот именно. Никто из нас ни слухом ни духом не ведал об этом мятеже. Поняли?
– Да.
– А если кто слабоват на язык, тому следует знать, что его прихлопнут, едва он начнет о чем-то вякать.
Именно так. Вот и думайте, есть ли смысл раскалываться. Выбрасывайте свои ножи в парашу! Багры не замедлят явиться. Ждать осталось недолго!
– А если победит каторга?
– Если и победит, то пусть еще попробует удрать отсюда. Такой ценой – я не участник. А вы?
– Мы тоже, – сказали все восьмеро, включая и Жана Карбоньери.
О том, что каторга уже проиграла, я и виду не подал. Об этом можно было судить по утихшей стрельбе. Если бы задуманная резня продолжалась, она не могла бы завершиться так скоро.
Багры ворвались в лагерь как очумелые, гоня перед собой группу каторжников прикладами, палками и пинками. Их загнали в соседний корпус. Надзиратели били, топтали, крушили, рвали на своем пути все, что не входило в рамки правил содержания заключенных: гитары, мандолины, шахматы, шашки, лампы, скамейки, бутылки с растительным маслом, сахар, кофе и белую одежду. Это была месть за нарушение тюремных предписаний. Раздались два выстрела. Стреляли из револьвера.
В лагере было восемь зданий, и в каждом происходило одно и то же: багры работали прикладами без передышки. Вот они вытащили на улицу совершенно голого человека, и он побежал под градом ударов в карцер.
Вот они уже прочесывают седьмое здание – от нас рукой подать. Наше – последнее на их пути. Мы вдевятером сидим, не шелохнувшись, по своим местам. Молчим, словно воды в рот набрали. Ни один из ушедших сегодня на работу не вернулся в корпус. В горле пересохло.
