Я даже помню одного, и очень хорошо, отсидевшего шесть лет. Он вышел в полном порядке и не тронулся головой. Я был там и видел сам, как его освобождали.
– Спасибо.
– Не за что. Приговорили к восьми?
– Да, начальник.
– Вы сможете отсидеть только при условии, что вас не подвергнут наказанию.
И надзиратель ушел.
Это очень ценное наблюдение. Да, я останусь в живых, если ни разу не буду наказан. В основе всех наказаний лежал принцип временного прекращения выдачи пищи или сокращения рациона. После этого, даже вернувшись на установленное довольствие, человек никогда не мог восстановить свои прежние силы.
Несколько наказаний – и все. Ты уже не выдержишь, а скорее всего, сыграешь в ящик. Вывод: отныне никаких тебе кокосовых орехов, никаких сигарет! Никаких записок: тебе никто – и ты никому!
Весь оставшийся путь я снова и снова пережевывал это решение. Ничего, совершенно ничего, ни оттуда, ни отсюда. Зародилась мысль: единственный безопасный выход, чтобы помочь себе, – платить разносчикам, чтобы они давали мне в супе самые большие и лучшие куски мяса.
Все делается очень просто: разносчиков двое – один разливает поварешкой жижу из ведра, другой, идущий сзади, кладет с подноса кусок мяса в миску. Первый может зачерпнуть со дна поглубже, чтобы на мою долю досталось побольше овощей. Мои расходы должен оплачивать кто-то за пределами стен тюрьмы. Натолкнувшись на эту мысль, я успокоился. Если как следует отработать эту схему, можно есть сколько хочешь и не голодать. А все остальное зависит только от меня: и звездные полеты, и мир грез.
Надо только прилепиться к веселым сюжетам, чтобы не сойти с ума.
Достигли островов в три пополудни. Едва сошел на берег, как увидел Жюльетту в светло-желтом платье. Рядом находился муж. Комендант быстро подошел ко мне, перед тем как мы построились, и спросил:
– Сколько?
– Восемь лет.
Он вернулся к жене и стал что-то говорить ей. Она опустилась на камень, совершенно обессиленная. Было видно, что ей стало почти дурно.
Муж взял ее под руку, она встала. Горько посмотрела на меня своими большими черными глазами, и супруги пошли прочь от пристани, ни разу не оглянувшись.
– Папийон, – спросил Дега, – сколько?
– Восемь лет одиночки.
Он ничего больше не сказал – ему было тяжело смотреть на меня. Подошел Гальгани, но я опередил его, прежде чем он успел открыть рот:
– Не посылайте мне ничего. И не пишите. С таким сроком я не могу рисковать и нарываться на наказание.
– Понял.
