Все время теребит ленту на МГ, чего он так волнуется?
– Унтер-офицер! – крикнул я, пытаясь говорить громче, чем рычит «Ганомаг». Унтер подорвался и сел рядом, один из солдат быстро уступил ему место.
– Да, господин офицер?
– Давно в строю, на передовой бывали?
– Нет, – и вижу, что он честен, а также стесняется. – Две недели в этой армии. Но в окопах вообще еще не был. Как перевели сюда, я служил в Бельгии, до передовой еще не добрался. Почти сразу дали вот этих парней, – он окинул взглядом кузов «Ганомага», – приказали поддерживать дисциплину и тренировать, по мере умений.
– А что, они тоже еще не воевали? – удивился я.
– Это третий эшелон, – начал пояснять ситуацию фриц, – роты формируются здесь, далеко от фронта, затем, когда поступит приказ, выдвигаются к месту боев. Нам пока такового не приказывали. Зато на поимку партизан едем уже во второй раз. В первый, правда, никого не поймали, но пострелять смогли все.
– Хорошо, – кивнул я, – держитесь группами по три-четыре солдата, чтобы всегда один мог помочь другому.
– Я, конечно, понимаю, что даю советы врагу. Но этого требует ситуация, и для лучшего устройства во вражеской армии я буду делать все, что считаю нужным.
– Наш погибший командир говорил так же, – чуть расстроился унтер, – извините.
– Да все нормально, – махнул я рукой, – как ваше имя, унтер-офицер?
– Нойер, герр обер-лейтенант, – он даже хотел вскочить, чтобы представиться по всем правилам, но я поймал его за рукав шинели и одернул, – Петер Нойер.
– Отлично! Мое имя вам не довели? – Унтер отрицательно покачал головой.
– Генрих Шульц. – Я козырнул обычным армейским приветствием, на что унтер ответил таким же жестом.
– Вы уже повоевали, герр Шульц?
– Вас смущает мое заикание? – я усмехнулся, а фриц смутился. – Иваны угостили чем-то крупным, долбануло хорошо, в голове, наверное, месяц звенело. Да и спину распахали хорошо.
– У вас есть опыт, это хорошо, для солдат это послужит примером, – заключил унтер.
Дальше ехали молча, да и не больно хотелось общаться.
Они-то меня за своего принимают, а я их резать хочу. Точнее, уже не хочу… Блин, нельзя быть таким сентиментальным, аж зло на себя берет. Когда ты в бою, или как недавно в плену, это одно, там я их валю и не думаю, отвык думать, в сорок первом еще. Но совсем другое дело, когда с ними вот так запросто общаешься. Обычные люди. Со стороны они всегда казались такими страшными и злыми, как, наверное, и мы им, а на деле… Так же трусят, переживают, в общем, такие же люди.
