В придачу к общей слабости и боли во всем теле пришла головная боль. Башка просто гудела, как пустой чугунок, готовая лопнуть. Как же мне плохо-то! И ведь никто не пожалеет… Ладно, сам себя любимого буду жалеть, что еще остается.
От новой вспышки боли, или от общей усталости, но я вновь провалился в небытие. Очнулся, укрытый какой-то хламидой вместе в Валеркой, разглядел, потому как уже светало. Рядовой боец, что сидел перед костром сейчас, бодрствовал. Оказалось, сев к костру, он отправил Веревкина спать и укрыл своей шинелью.
– Не холодно? – спросил я тихонько, боясь напугать бойца.
– Ой, товарищ старший лейтенант, вы очнулись? – вздрогнул все же боец и вскочил.
– Лейтенанты на фронте, а мы в жопе. Андрей я. Как тебя?
– Леша, – неловко опустился на пятую точку боец и тут же поправился: – Рядовой Матросов. Алексей.
– Ты вот что, Лешка, перестань тянуться. Устав дело хорошее, да только где армия, а где мы. Все понял?
– Да, – вновь кивнул парнишка. Молодой он совсем. Едва ли больше восемнадцати.
– Какого ты года? – задал я следующий вопрос.
– Двадцать третьего… – увидев мои глаза, споткнулся и поправился: – Двадцать четвертого.
Опустив голову, неловко было за такую маленькую ложь, Алексей замолчал.
– За романтикой пошел? Думал, фрицев гонять на фронте будешь, да? А тут вон она, война-то какая. Алеша. Тут грязно, страшно и больно…
– Я не струсил, товарищ лейтенант. Просто заблудился. Все уходили по лесу, кто куда. Сам не понял, как остался один. Меня что теперь, под трибунал? – боится парнишка, аж трясет его.
– Дурной, что ли? – удивился я. – За что? Ты вон, даже с оружием идешь. У меня и такого нет.
– Это не мое. Потерял где-то в лесу. Эту винтовку уже здесь, на болотах подобрал. Патронов, правда, нет совсем.
– Ничего. Авось найдем. Не боись, Лешка, ещё повоюем.
И тут очнулся Олег! Господи, как он закричал. Если бы я был не в таком тяжелом состоянии, наверное, подпрыгнул бы. Вон Лешка как взлетел. Я думал, на дерево заберется от страха.
– Да прикрой ему рот уже, чего испугался-то! – шикнул я на рядового. Тот несколько поколебался, но подошел и быстро прижал ладонь ко рту Мельника, стал упрашивать того быть потише.
Олег внял, но стал выть. Больно ему, а что делать? Я и сам как овощ, Валерка тоже вон раненый, а храбрится. Один Матросов у нас целый.
– Олежка, ты как, живой? – спросил я. Лежали-то рядом, так что даже голос не повышал."
"– Ой, млять! Как же больно-то! – вылетело у него.
