К тому же роскошное ожерелье, которое оттенял светлый мех, невольно притягивало взгляд своим крупным топазом в центре.
У меня не возникло сомнений в том, что это и есть таинственная хозяйка комнаты. Вряд ли кто-то стал бы вешать портрет чужой женщины в спальне благородной дамы. Смотря в серые глаза и разглядывая благородные черты, я узнавала Терлака. Совсем немного, неуловимые мазки, но их родство буквально чувствовалось в загадочной леди Розали.
— Это моя мама, — голос МакГиннеса прозвучал совершенно неожиданно, и я резко обернулась.
Магда поставила мой саквояж на один из сундуков, поклонилась Терлаку, затем тихо вышла. — Она тоже была данмаркой.
— Красивая, — выдохнула я. — Очень.
— Да, — эхом отозвался МакГиннес и прошел в спальню, когда дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной.
Почему-то от его присутствия стало совсем не по себе. Может дело в бесконечно долгом дне и холодном приеме. Или самом Терлаке. Он совсем не выглядел таким беспечным, как час назад. Похоже, что разговор с семьей вышел тяжелым.
Я заметила проступающую вену на виске от нервного напряжения, которое МакГиннес сдерживал изо всех сил.
— Что-то случилось? — я вскинула брови. Дабы не портить момент, постаралась отбросить подальше всякие посторонние мысли и позабытую истерику, вновь подающую признаки жизни.
— Странно, что отец поселил тебя сюда, — проговорил Терлак.
Он обошел кровать, чтобы тоже подойти к окну, как я несколько минут назад. Насторожившись, я принялась рассматривать широкие плечи, обтянутые тканью сюртука, и заметила, как сильно они напряжены.
— Мне надо знать какие-то страшные детали ваших семейных тайн? — поинтересовалась я осторожно, прежде, чем сделала несколько шагов вперед.
Ветер с озера растрепал медные пряди, пока сам Терлак продолжал вглядываться в постепенно темнеющее небо. Ночь неспешно забирала власть на несколько часов, приближая время сна, но почему-то усталость почти не ощущалась, как раньше.
Прислонившись к стене рядом с МакГиннесом, я терпеливо ждала ответа на вопрос.
И, спустя несколько долгих секунд, услышала короткий вздох.
— Отец не позволял трогать комнату мамы с момента ее смерти. Никого не пускал сюда, вот я и удивился, — рассеянно ответил Терлак и поставил ладони на подоконник.
— Все плохо, да? — тихо спросила я.
Между строк прозвучали все невысказанные вслух вопросы: и о состоянии замка, и о местных, и об отношениях отца с сыном. Мысленно я подобралась, готовясь к худшему для себя, однако промолчать просто не могла.
