Я был поражен и благодарен за поддержку.
5 марта по всем СМИ главное известие – в 5:00 утра арестовали Павла Дмитриченко, назвав его главным обвиняемым в деле Филина. Днем нас собрали на сцене Большого театра. Под роспись, всех. На сцене стояли: оперная и балетная труппы, миманс, оркестр, все службы. Дмитриченко был в ГАБТе человеком известным, уважаемым, возглавлял профсоюз. Он очень многим людям помогал и, кстати, в то время был чуть ли не другом Филина.
Когда к нам вышел какой-то незнакомый тип и объявил, что наконец обнаружили исполнителя преступления и это Дмитриченко, на сцене сначала воцарилась гробовая тишина.
А потом, в отличие от пушкинской ремарки «народ безмолвствует», началась обратная реакция. Толпа забурлила. Люди стали возмущаться, мол, как можно без доказательств и расследования обвинять человека. В общем, никакой поддержки в коллективе ГАБТа это известие не получило."
"Руководители театра растерялись, не ожидали, что собравшиеся не станут поддерживать ложные обвинения.
Они были уверены, что все испугаются и сделают, как велено сверху.
А честные люди взяли и написали письмо в поддержку Дмитриченко. Пришли ко мне в класс: «Николай, вы будете подписывать?» – «Конечно». Когда я подписывал письмо в защиту Паши, моя подпись оказалась аж на третьей странице. Но, когда его напечатали в СМИ, чуть ли не во всех газетах моя подпись первой стояла. Тиражи и рейтинги СМИ, благодаря продолжающему скандалу вокруг имени Цискаридзе, снова росли как на дрожжах. Думаю, тогда многие хорошо заработали себе «на старость».
И вот на фоне этой ситуации я подаю в суд на ГАБТ. Было понятно, что нарушены все права человека, нарушен Трудовой кодекс, что руководство театра неправо в отношении меня по всем пунктам.
Но ГАБТ нажал на все рычаги. Где видано, чтобы Большой театр, а вернее, те серьезные люди, которые им управляют – явные и неявные, – потерпели публичное поражение?! Тут вдруг вспомнили, что ГАБТ – это национальное достояние. О том, как они это достояние уничтожали и уничтожают всеми способами, никто не хотел ни говорить, ни знать.
Мне еще до начала процесса объявили, что я ни за что его не выиграю.
Суд был назначен на раннее утро. Интересы ГАБТа представляли две довольно молодые женщины. Одна была явно из приличной семьи, все время молчала. Наверное, понимала, что участвует в жутком фарсе, и ей было стыдно. А вторая – наглая, абсолютно бесстыдная. Я, когда ее увидел, чуть со стула от смеха не сполз.
