Мы вспоминали тех людей, с кем она работала, в каких нарядах выходила на сцену на том или ином концерте. Проходя через бенуар, вспомнили и знаменитую рыжую тетю Лену – капельдинера, с которой было связано столько историй. И на каждом шагу мы ахали, видя ужасные турецкие канделябры, ручки лож, цементный пол… «Они превратили театр в рынок!» – остановившись, горько воскликнула Образцова.
Наконец, мы оделись, вышли на улицу, задержавшись у бывшего Служебного подъезда № 15. Лена вдруг тоскливо: «Даже Служебный подъезд не могли сохранить! Даже это разрушили! И дирижерскую! Даже ее уничтожили…»
А дирижерская была святая святых Большого театра.
Туда приходили Н. А. Римский-Корсаков и П. И. Чайковский; выдающиеся дирижеры: Н. С. Голованов, А. Ш. Мелик-Пашаев и, конечно, любимый муж Образцовой – А. М. Жюрайтис. Я вспомнил, как время от времени сам заходил туда, чтобы переговорить с Г. Н. Рождественским, с А. А. Копыловым или с тем же Альгисом Марцеловичем.
Сажаю Лену в машину, она на дачу уезжала.
Целуемся, и вдруг она меня обнимает крепко, порывисто: «Колька, как я хочу жить! Если бы ты знал!» – «Елена Васильевна, сейчас поедете в Германию на терапию. Вам лучше станет, все будет хорошо»."
"Образцовой не стало 12 января 2015 года. Прощание проходило в зрительном зале Большого театра. Я приехал, вышел, произнес слова. Потом я узнал, что Урин пытался и на этот раз меня «сократить», но тут уж вступилась семья, ему сказали: «Здесь не вы решаете».
На следующий день Образцову отпевали в храме Христа Спасителя.
Оттуда мы поехали на Новодевичье кладбище. Приехали, ко мне подошла Наташа Игнатенко, генеральный директор Фонда Образцовой: «Коля, она тебя так любила! Донеси ее крест до могилы?» В общем, я нес крест Елены Васильевны.
В тот момент я миллион раз сказал спасибо Ире Черновой, которая упросила меня помириться с Леной, и спасибо себе за то, что сумел ее простить.
Я был безоговорочным поклонником Образцовой. Часто во время концерта, если она знала, что я в зрительном зале, объявляла: «Этот романс посвящается моему любимому Колечке Цискаридзе».
Однажды в Большом зале консерватории Елена Васильевна вышла петь сцену Графини из «Пиковой дамы» Чайковского и говорит: «Сегодня пою для моего любимого Германа, с которым я никогда не смогу пересечься на театральных подмостках. Он сидит в зале, это Колечка Цискаридзе».
Во время прощания с Еленой Васильевной в Большом театре мы с Игнатенко слышали, как В. Г. Урин рапортовал О. Ю.
