Для тебя и ради тебя… Лишь бы ты позволила мне это.
И Анна не выдержала — приникла к нему, крепко обхватывая его широкую талию руками, цепляясь в его мундир. Она не заслужила такой любви, в которую он нежно закутывал ее. Той заботы, которую ощущала от него. С ним она могла быть слабой и беззащитной, зная, что есть человек, который в любом испытании подставит свою руку и не даст ей упасть, даже в ущерб самому себе.
— Я не должна была молчать ныне, когда они все шептались о тебе, — тихо проговорила Анна. — Это ведь моя вина в том, что мы едва не упали там, в зале… Теперь они все будут толковать о тебе, что ты неловок, что ты…
Произнести слово «калека» она, верно, никогда не сможет.
И сейчас не смогла — так и не произнесла его в тишине комнаты.
— Не думай о том, моя милая. И потом — разве я не виновен в том, что произошло? Я вывел тебя на паркет, я держал тебя в руках своих.
— Но оступилась я, — она подняла голову, чуть отстраняясь от него, ослабляя объятие. Взглянула в его глаза, надеясь на то, что Андрей прочитает в ее взоре то, что, может статься, она не сумеет сказать или объяснить причину произнесенной некогда лжи.
— Я обманула тебя. Ты, верно, ведаешь о том уже. Я лгала, когда говорила, что Сашенька — мой сын, прижитый от Лозинского, — Анна всегда страшилась признаваться. Особенно в своих промахах или оступках. Ей казалось, что признание собственной вины унижает ее достоинство, а прощение мнилось признаком слабости. Но сейчас, как и тогда ночью, которую они провели вместе, слова сорвались с губ без лишних усилий.
— Я не должна была позволять тебе думать так, не должна была поддерживать эту ложь. Я сама не могу понять, для чего поступала так. Но более не могу понять, почему молчала все эти дни. Нет, могу… Я боялась. Боялась, что возненавидишь меня за эту ложь. Ведь ее было столько меж нами, что при мысли об этом…, - Анна на миг умолкла, чувствуя, как от стыда загорелись щеки. — Сперва я умолчала, потому что все эти толки… и видеть в твоих глазах то, что порой видела в прочих.
Знать, что ты можешь презирать меня и дитя. Особенно Сашу. Но больше всего хотелось, чтобы ты принял меня и такую… без копейки за душой, в одной рубахе, с прижитым дитем на руках. Хотелось, чтобы любил и такую… ведь все они отвернулись. Все шептались за спиной, переводили порой на иную сторону улиц Гжатска при встрече девиц… Мне было важно, чтобы ты принял меня такой… Для меня это было как основное признание того, что все прощено.
